Чтение онлайн

Однако биение жизни в ней не замирало: то разгорались страсти, вызванные ожиданием скорого прихода Мессии, то вспыхивали теологические споры между раввинами, сеявшие вражду среди их сторонников. По всей Европе верили, что 1666 год станет поворотным моментом в истории евреев: избранный народ вернется в Землю обетованную. В 1654 году некто Шабтай Цви, сын торговца из Смирны, прибыл в Салоники и объявил себя Мессией. Взволнованная община приняла его с распростертыми объятиями: последовало две недели беспрерывных пиров и шествий, в которых, захваченные лихорадочной атмосферой всеобщего ликования, участвовали и евреи, и христиане, а Мессия пел песни о любви и плясал, прижимая к себе свитки Торы. Нашлись, впрочем, в Салониках и более рассудительные люди, организовавшие изгнание Шабтая. В 1661 году он объявился в Каире, где жил, ни в чем себе не отказывая, на деньги одного правительственного чиновника, который устроил его свадьбу с Сарой, еврейкой, чьи родители были убиты казаками Хмельницкого, когда ей было шесть лет. Она выросла в женском монастыре, откуда бежала в Амстердам, а оттуда перебралась в Ливорно, где объявила, что ей суждено стать женой Мессии. Девушкой она была красивой, волевой и крайне распутной. Когда Шабтай взял ее в жены, его авторитет сильно укрепился.

В первый день 1666 года под пение труб в синагогах и приветственные возгласы толпы Шабтай Цви провозгласил, что явился Спаситель и всем бедам теперь конец. На краткое время верующие забыли о праздничных обрядах, посте и молитвах и предались разгульному веселью. Ортодоксальные иудеи были в ярости.

В конце концов власти арестовали Шабтая. Во время личной встречи с султаном он с неожиданной легкостью согласился «стать турком» — то есть перейти в ислам. Восторженные поклонники постарались поскорее о нем забыть, но нашлись у него и такие упорные приверженцы, которые последовали его эзотерическому примеру, приняли ислам и затаились в ожидании возвращения своего Спасителя.

Несколько лет спустя Шабтай Цви умер в изгнании в Улцине, однако основанная им секта не исчезла. С течением времени ее притворяющиеся мусульманами последователи перестали быть похожими на испанцев — даже между собой они говорили по-турецки; но ни мусульмане, ни евреи не желали иметь с ними ничего общего. Они продолжали совершать иудейские обряды в хорошо замаскированных синагогах и, как приверженцы любой секты, были склонны к спорам и расколам, так что к концу XIX века, когда их насчитывалось около восемнадцати тысяч (в основном это были богатые коммерсанты и торговцы), секта дёнме разделилась на три течения. Браки между представителями разных течений были исключены, однако общение между ними не прекращалось. До самого взятия Салоник греками, то есть до 1912 года, каждое утро у городских ворот можно было увидеть семерых человек, прикрывающих глаза от солнца, чтобы рассмотреть, не идет ли им навстречу Мессия.

В том, что касается торговли и посредничества, евреев в конечном счете обошли греки, их давнишние завистливые конкуренты. Помните поговорку: «Храни вас Господь от евреев из Салоник и греков из Афин»? Даже в XIX веке афиняне запрещали евреям останавливаться в своем городе больше чем на три дня. Греки, по общему мнению путешественников, были «хитрыми, сообразительными и проницательными»; «несчастливая судьба этого народа не лишила его природной живости ума». «Греку, выпившему вина, не сидится на месте, он становится энергичным, шумным и задиристым, ему хочется драться, убивать, свергнуть османского монарха и восстановить христианскую империю», — сообщал Элиас Ханеши в 1784 году «Мне нравятся греки, — писал Байрон, — хотя они, конечно, пройдохи, обладающие всеми пороками турок, но лишенные их храбрости. Однако и среди них встречаются храбрецы, и все они красивы».

Греки жили по всей империи, а не только на своем полуострове, — в Анатолию они проникли еще в древности, когда благодаря завоеваниям Александра Македонского греческий стал lingua franca Леванта, языком торговли, власти и религии; впоследствии, во времена Византийской империи, греки закрепились на Балканах и Ближнем Востоке. При османах греческий оставался языком власти наряду с турецким, так что для того, чтобы стать греком, не обязательно было им родиться. Любой образованный грек воспринимался в первую очередь как карьерист. По словам Портера, преуспевающим грекам, занимающим должности в патриархии или в администрации дунайских княжеств, были свойственны «нарочитая спесь, пустое тщеславие, презрительное высокомерие, склонность к тиранству и притеснениям. Лишившись должности, они становятся печальными, покладистыми и подобострастными до самого жалкого раболепия». Грек-врач был не более чем греком, не сумевшим заполучить приличную должность. Портер знал одного такого — он продавал львиную мочу, считавшуюся средством от бесплодия, но на самом деле моча была его собственная. «Любой грек, несколько лет бывший в услужении у врача со сколько-нибудь приличной репутацией, даже если только и делал, что толок порошки в ступе, убежден, что уже достаточно изучил врачебное искусство, чтобы открыть собственную практику и залечивать пациентов до смерти».

Греков обуревали страсти, желания их были сугубо чувственными. Церковь поддерживала их единство как народа — службами, религиозными праздниками, круговоротом обрядов (крещение, венчание, отпевание), обучала грамоте. Греков часто обвиняли в безбожии, на самом деле просто нрав у них был непостоянный: серьезность могла внезапно смениться разудалым весельем, и все благочестивые мысли мгновенно вылетали из головы.

Суровых моралистов греки могли довести до отчаяния. «Им неведома разница между добром и злом, — гневалась одна благородная афинянка по имени Филофея в XVI веке. — Это люди без религии и стыда, злые и безрассудные, всегда готовые изрыгать брань и оскорбления, любящие раздоры, смуту и сплетни, мелочные, болтливые, заносчивые, необузданные, коварные, норовящие всюду сунуть свой нос и нажиться на чужой беде». Соплеменники, впрочем, не возражали против того, что она поливает их грязью, и ничуть не обижались; когда же обличительница погибла от рук турок, греки канонизировали ее, и Филофея стала самой почитаемой святой Афин.

Будучи весьма и весьма большой, греческая община включала в себя людей самых разнообразных взглядов и охватывала все слои общества. Были греки высокоученые, религиозные и в то же время прогрессивные, как, например, патриарх Лукрис, уроженец Крита, который попытался навести мосты между православием и Реформацией. Были греки бедные, похожие на тех, что сегодня бьют осьминогов о прибрежные камни, прежде чем вывернуть их наизнанку. Были греки очень богатые, жившие в собственных дворцах в Константинополе. Были греки сомнительного происхождения, управлявшие дунайскими княжествами и жившие в атмосфере византийской пышности и коварства. Были греки, построившие в Западной Анатолии Новый Город с бульварами и театрами. Были греки грубые и услужливые, городские и деревенские, албанские и болгарские, и, разумеется, самые разнообразные греки жили на всем протяжении берегов империи: в Смирне и других городах анатолийского приморья, на островах Эгейского моря, на побережье Пелопоннеса. Под боком у них всегда было море, само олицетворение непостоянства. В середине XVIII века греческая община Марселя была одной из самых богатых в Европе; по данным французского консула, в 1764 году в собственности у греков находилось 615 кораблей, на которых служило 37 526 матросов. После подписания Кючук-Кайнарджийского договора греки получили право торговать под русским флагом и вскоре уже держали в своих руках Черное море. На Балканах и в Восточном Средиземноморье влияние греческих торговцев было чрезвычайно велико. В Леванте из-за этого нелегко приходилось французам, а англичане дошли до того, что призывали истребить греков, и их гнев был отчасти праведным, поскольку те частенько промышляли пиратством, и, по мнению некоторых экономистов, стартовым капиталом для богачей греческой общины послужили денежки, награбленные в море.

Важнейшую роль в жизни греческого миллета играла церковь, которую Мехмед Завоеватель превратил в мощный инструмент государственного контроля. Духовенство пользовалось поддержкой властей. Уже к XVI веку в высших слоях церковной иерархии было множество людей, которые купили свои посты за деньги и возмещали этот расход за счет тех, кто находился ниже их на социальной лестнице — то есть, в конечном счете, за счет несчастных православных крестьян, платящих церковную десятину. Вокруг греческого патриархата, расположенного в константинопольском районе Фанар, возникла своего рода грекоязычная аристократия, в высшей степени лояльная османской администрации, которой была обязана своей властью. Вход в этот клуб мог получить только тот, кто говорил по-гречески. Фанариоты очень гордились своими древними традициями и считали себя наследниками славы античной Эллады. Князь Кантемир, автор «Истории турок», любовно описывает все достопримечательности Фанара, среди которых, в частности, была академия, где, по его словам, преподавали все разделы философии на чистом, беспримесном древнегреческом. К XVIII веку среди важнейших должностей империи было пять, на которые назначали только фанариотов: патриарх, господари Молдавии и Валахии и два великих драгомана — Порты и флота. В старину особой нужды в толмачах не было, поскольку османские сановники и военачальники сами говорили на самых разных языках, — но теперь, когда возникла османская аристократия, они знали только три: османо-турецкий, арабский и персидский. Поэтому иностранцам приходилось прибегать к услугам драгоманов, то есть переводчиков.

Поскольку фанариоты монополизировали должности драгоманов, к ним приклеилась и сомнительная репутация, к этим должностям прилагавшаяся. И иностранцев и турок, похоже, в равной мере раздражала влиятельность драгоманов, которые полностью контролировали обретающие все большую важность каналы связи между Портой и внешним миром, благоденствуя в сотканной ими паутине намеков, обещаний и тщательно спланированных недоразумений и исправно собирая взятки. «In Pera sono tre malanni: peste, fuoco, dragomanni!» [79]

Среди фанариотских семейств было одиннадцать, поставлявших господарей — наместников, которые выжимали соки из Молдавии и Валахии. Патриарх и его подчиненные стремились объединить весь православный мир под греческой эгидой, поэтому сербский патриархат в Пече, воссозданный Мехмедом Сокуллу для одного из своих родственников, был снова упразднен после того, как хитрые австрийцы пригласили сербского патриарха и 37 тысяч сербских семей перебраться в их владения. Церковнославянский язык исчез из богослужения: в 1825 году митрополит Илларион сжег все славянские книги, какие только нашел в старинной библиотеке болгарского патриарха в Тырново. Фанариоты с одинаковым увлечением выжимали деньги и из греков, и из не-греков, требуя плату за рукоположение священников, за чтение молитв, за освящение новых храмов. Их власть, разумеется, зиждилась на угрозе отлучения от церкви: большинство православных верили, что тело отлученного не будет разлагаться, поскольку его душа находится в лапах дьявола (из этого поверья, кстати, растут и корни легенд о вампирах). Богословами они были не слишком выдающимися, зато оставались такими непримиримыми врагами западного христианства, что в 1722 году в энный раз предали анафеме папу — теперь за то, что он носит туфли с вышитыми изображениями креста.

Неприязнь к католическому Западу объединяла греков и османов. В 1699 году венецианцы захватили Пелопоннес, и хотя их власть принесла полуострову экономическое процветание, им не удалось завоевать сердца греков: купцы жаловались, что все богатство течет в венецианские карманы, все возмущались прибытием католических священников, негодовали по поводу притеснений, которым венецианцы подвергали православную церковь, и сравнивали свое прискорбное положение с религиозной свободой, царившей по другую сторону границы. В 1718 году османская армия изгнала венецианцев с Пелопоннеса при деятельной поддержке местного населения.