Чтение онлайн

Эти нормы средневековой феодальной культуры не могли не оказывать свое влияние на отношения сеньора с его вилланами, а значит, и здесь, на низшем уровне сословной пирамиды, обязанности были отнюдь не односторонними. И если общие правила в отношении благородного вассала заставляют сеньора оказывать ему поддержку и покровительство, защищать его имущество и честь, обеспечивать опеку его семье (например, выдать замуж вдову или старшую дочь), то, по меньшей мере, частью этих обязательств, он оказывается связанным и в отношении виллана. А следовательно, обособление и суверенизация крестьянской семейной ячейки, возрастание ее статуса в этой системе отношений неизбежны. Конечно, виллану не дано уравняться в правах даже с нищим рыцарем, но все же он стоит гораздо выше крепостных своего сеньора, которые не имеют права на свой, находящийся вне юрисдикции феодала, «дом».

Отношения виллана с сеньором уже не зависят от времени и пространства, как правило, они живут рядом, а значит, строгости соблюдения правил здесь придается большее значение. В особенности когда нормы обычного права начинают вытесняться товарно-денежными отношениями и статьями писаного.

Традиционная точка зрения состоит в том, что многоядерная патриархальная семья преобразуется в нуклеарную семью современного типа в процессе перехода от феодального к буржуазному обществу и связана с индустриальной революцией, процессами миграции населения из сельской местности в города. Разумеется, смена экономического уклада играет свою роль. Но все же первый импульс выделения из состава многоуровневого по своему строению патриархального организма сообщается именно системой феодальных отношений. Вот только важно понять, что даже новые экономические связи не делают ее семьей современного типа.

Безусловно то, что феодальные отношения подготавливают почву для обособления и суверенизации крестьянских семейных ячеек в качестве самостоятельных субъектов права, безусловно и то, что становление буржуазных ферментирует этот процесс. Товарно-денежный дух радикально меняет природу личных отношений, которые долгое время соединяют отца-сеньора с его детьми-вилланами. Полусемейный, домашний их уклад, когда взаимные обязанности выполняются не столько (или во всяком случае не только) силой внешних долженствований, сколько внутренним позывом к отблагодарению, вытесняется полностью обезличенной системой мотивации, построенной на расчетной основе. Все в ней приводится к единому денежному знаменателю, меж тем сама природа денег такова, что требует строгой формализации обязанностей, порядка их исполнения, размера и сроков оплаты. В свою очередь, любой формализации, в особенности той, что зиждется на денежном основании, свойственно проводить черту отчуждения между сторонами договора.

Постепенно освобождаясь, крестьянская семья продолжает оставаться таким же патриархальным образованием, как и та феодальная структура, из которой она начинает выделяться в качестве самостоятельной единицы. Да, уже вассальная зависимость крестьянина поднимает статус виллана по сравнению с сервом, – в частности, и как главы собственного семейства. Пусть в какой-то степени он еще продолжает оставаться младшим членом сеньориального «дома», однако черта отчуждения становится все отчетливей. В то же время, в силу общего принципа (вассал моего вассала не мой вассал), члены его собственного остаются за пределами юрисдикции феодала. Торжествование же товарно-денежных отношений окончательно закрепляет за свободным крестьянином не только независимость от прежнего сеньора, но и исключительную власть над членами своей семьи. Его власть обусловлена прежде всего тем, что только он продолжает оставаться носителем информационной базы натурального домового хозяйства и одновременно единственным субъектом новых (правовых и товарно-денежных) отношений с миром. Именно эти составляющие статуса делают виллана не просто отцом семейства, но таким же патриархальным домовладыкой, как и его сеньор. Так что здесь перед нами просто предельный уровень дробления патриархального феодального «дома».

Тем не менее это вносит свой вклад в общую эволюцию. Распад феодального «дома» создает у самого основания сословной пирамиды предпосылки окончательного расшатывания древних устоев. Вот только их реализация требует дополнительных условий, которые возникают на более фундаментальном уровне. О них будет сказано ниже.

Свою специфику имеет городская семья. Долгое время и она строится по древнему типу, включая в свой состав, кроме мастера, его жены и детей, престарелых родителей, обедневших или одиноких родственников, а также подмастерьев, учеников, прислугу. И, разумеется, все то, что обставляет их общий быт. Словом, она объединяет не только тех, кто связан родством, но и чужих друг по крови людей, объединяемых ремеслом или общностью домашних работ, и те же «вещи». Все они подчиняются единому хозяйственному ритму, работают на процветание общего «дома», питаются за одним столом. Вознаграждение, которое получают чужие, большей частью ограничивается предоставлением крыши, стола, необходимой одежды и утвари, и практически не отличается от содержания, положенного обычному домочадцу. Это не заработная плата, и оно почти никогда не фиксируется на бумаге. Нередко подмастерье женится на дочери мастера. Или, принимая дело после его смерти, – на его вдове. При этом он принимает на себя покровительство всем остальным членам «дома». К слову, цеховые уставы нередко прямо предписывают вдове, унаследовавшей мастерскую мужа, чтобы она вышла замуж за старшего подмастерья.

Но все же процессы выделения связанных родством ядер-парцелл патриархальных домов, происходят и в городе. В своих истоках патриархальный характер отношений мастера с учеником во многом обусловлен особенностями все той же межпоколенной коммуникации», принципиальной неотчуждаемостью знания. «Его знания не были наукой, но навыком и даром свыше. Это лежало поверх конкретных сведений, зафиксированных в рецепте, и могло быть передано только путем личного общения, что опять-таки усиливало неформальные связи, а также приводило к тому, что этот навык, неотделимый от человека, передавался вместе с иными его личными свойствами, и наставник и ученик как бы объединялись личностями, то есть имели, если можно так выразиться, общие личные качества. Но объединялись не только эти двое, но и все предыдущие наставники, так что в каждом человеке как бы концентрировался весь цех, в том числе и мастера прошлого» [461] .

Долгое время перенимаемое ремесло в глазах и мастера и ученика существует как некая мифо-магическая система ритуалов, освоение которых возможно только непосредственным погружением в их исполнение, долгим наблюдением и копированием священнодействий мастера. Однако действительная причина такого положения вещей вполне земная, она кроется в неразвитости сознания и несовершенстве форм знаковой коммуникации. Поэтому с развитием и совершенствованием того и другого появляется возможность отчуждения знаний и умений от их носителя, перевода их на язык знаков. Вместе с этим происходит и отчуждение одного от другого, степень того сакрального родства, которое связывало наставника и ученика прежде, заметно снижается.

Немаловажную роль в формировании новых отношений играет поступательное увеличение спроса на продукцию ремесленного производства. Сравнительно низкая потребность в ней исключает необходимость даже самых начал стандартизации; каждая вещь, которая производится в мастерской, уникальна, а значит, неповторима и структура «дела». Рост потребности в ремесленном производстве порождает копирование его продукта, копирование – типизацию технических приемов, что в свою очередь облегчает их перевод на язык знаков. Таким образом, между мастером и учеником встает «слово», фиксация которого в письменных документах способствует их взаимному отчуждению, а вместе с этим и отделению знания от его былого носителя. Школа, книгопечатание сообщают этому процессу дополнительный импульс.

Кроме того, здесь так же складывается фундамент новых экономических и правовых отношений. Так, например. Патриархальный уклад требует от главы семейства принять на себя обеспечение остающихся вдов и сирот, но и тех обычай делает обязанными ему. Эта обязанность не разрывается простым уходом из «дома», требуется соблюдение определенных процедур. Но со временем (XII в.) городское право начинает фиксировать другой стандарт отношений: «Когда умрет горожанин, имевший личного господина (proprium dominum), которого он признал таковым, жена его названному господину ничего не будет давать» [462] . Надо полагать, что и господин в этом случае свободен от обязательств по отношению к ней. Что касается того, кто становится свободным от любой личной зависимости, то его жизнь регулируется только складывающимися расценками и нормами письменного права. К тому же формирование товарно-денежных отношений (а с ними формализация взаимных обязанностей и взаимное же отчуждение) здесь, в городе, проходит быстрее и легче.

Однако и обособляющееся ядро семьи состоятельного горожанина, не становится семьей современного типа. Оно, как и семья виллана, по тем же самым основаниям продолжает сохранять патриархальный дух. Нужны более фундаментальные перемены в жизни социума, чтобы освободиться от него.

И все же можно заключить, что не только на вершине, но и в самом основании феодальной пирамиды зарождается новый тип социальной ячейки, в которой не связанные кровным родством люди уже не являются родом живого «продолжения» патриарха, элементом его сложносоставной «амальгамы».

Разумеется, очерченный процесс обособления аристократического рода еще не означает появления семьи современного типа в высшем сословии. Семья это не просто общность людей, обеспечивающих «гигиену» юридической преемственности социального статуса, но еще и особый воздух, которым они дышат. Это приватный мир уютных домашних кличек, составляющих предмет строжайшей табуации для всех посторонних, свободных от светской условности поведенческих форм, своей иерархии ценностей и даже своей иерархии лиц, когда личный статус одних может перевешивать социальный статус других. Это мир «внепротокольных» ролей, где божьи помазанники собственными руками расстегивают штанишки своих детей, где по традиции, сохранившейся до 1917 года, даже императорские сыновья, донашивают детские платьица старших сестер [463] , а их отцам штопают одежду, с которой те не хотят расставаться, их жены-императрицы.