Чтение онлайн

Прежде всего, для обустройства этого мира необходима своя, недоступная публичности, территория. Только совместный досуг рождает надтелесную близость, делает семью единой плотью с единой душой. Где его нет, нет и семьи в современном понимании этого слова. Нет ее и там, где нет замкнутого пространства для проведения времени в своем кругу, для общего уединения. Отсюда важным свидетельством эволюции семьи может служить уже сама планировка занимаемых ею помещений.

Начнем с того, что жизнь феодала долгое время лишена оседлости. Дело не только в военных походах, главным образом это обусловлено невозможностью обеспечить хранение продовольственных запасов, поэтому он (а вместе с ним и двор) постоянно переезжает с одного места на другое. Кстати, распределение местожительства его наложниц (вспомним многочисленных наложниц князя Владимира) во многом обусловлено именно кочевым бытом. Но и там, где исчезает необходимость менять резиденцию, он постоянно на виду. Ни в походе, ни на охоте, ни даже у себя дома аристократ не остается один или наедине с родными; жизнь средневекового дворца или замка лишена всякой приватности. Жилье феодала – это, прежде всего центр управления его землями, а следовательно, присутственное место, куда постоянно стекается большой поток посетителей. Но и жилые помещения, так называемый палас, куда не впускаются они, начисто лишены домашней атмосферы. Не только жизнь господина, но и вся жизнь обитателей замка, мужчин и женщин, рыцарей и оруженосцев, прислуживающих пажей (валетов), боевых птиц и собак

большей частью протекает в общем парадном зале. Поначалу только в наиболее богатых замках он устраивается на верхнем этаже, тогда как нижний служит местом жизни и столовой для замковых людей и гостей. Здесь, на виду у всех, правят суд, держат совет, трапезничают, справляют праздники, «крутят» нескончаемые куртуазные «романы», скучают… Лишь небольшое возвышение, на котором стоят стулья сеньора и его супруги, отделяют их от общего собрания. Знаменитые «суды любви» Алиеноры Аквитанской проходят здесь же, в огромном парадном помещении замка аквитанских герцогов в Пуатье, способном вместить не одну сотню заинтересованных зрителей. Меняется только обстановка: расставляются столы, скамьи, на ночь все это выносится прочь, чтобы на их месте поставить кровати для одних, и кинуть на пол простые тюки с соломой – для других. Долгое время все, включая слуг, проводят ночь в том же одном на всех зале. Впрочем, и слуги большей частью – все те же дети благородных вассалов, которые отдаются на воспитание сеньору; в его доме они должны проходить школу светской жизни, из пажей (валетов) становиться оруженосцами, из оруженосцев – рыцарями. Спящих разделяли только занавески или ширмы, гораздо реже – деревянные перегородки. Долгое время и супружеская чета владельца замка спит здесь же, в дальнем конце зала, за возвышением.

О жизни в коммунальных условиях феодального замка многое говорят размеры помещений: площадь зала Вестминстерского дворца, построенного в XI–XII вв., составляет 1440 кв. м. (длина – 72, ширина – 20 м.); большой зал дворца в Сите в Париже – и того больше: 70 м. в длину и 27 в ширину [465] . Только в XII веке статус сеньора подчеркивается появлением личных покоев, к концу столетия – раздельных с супругой. Но и покои владельца замка сводятся лишь к спальне, которая служит не столько личным пространством, сколько комнатой для требующих конфиденциальности приемов, да скромной гардеробной. Еще позднее свои покои появляются у старшего сына и его супруги.

«Типовая» планировка замков и в позднем Средневековье показывает, что отъединенной от постороннего присутствия и чужих взглядов территории, на которой своим кругом могла бы собраться и проводить совместный досуг собственно семья феодала, не существует. К тому же и весь набор мебели в тех помещениях, которые есть, сводится, не считая сундуков для одежд, к большой кровати и паре табуретов, иначе говоря, бытовые удобства, которым надлежит обустроить совместный досуг, тоже отсутствуют. К слову, даже в спальной комнате владельца замка, дворца полной приватности не существует, что, впрочем, понятно. Это род присутственного места: здесь вершится протокольное, то есть, как правило, свидетельствуемое доверенными лицами (остающимися, разумеется, за дверью), зачатие наследников. Здесь же сеньор дает аудиенции. Отправление супружеских обязанностей – далеко не регулярно; ложе нередко делится совсем с другими женщинами. К слову, и женщины находят утешение на стороне. Та же Алиенора Аквитанская обвинялась французским королем, ее первым мужем, в супружеской неверности, затем, став королевой Англии, вела войну со вторым, поэтому говорить о близких отношениях супругов едва ли приходится. О супружеской жизни ульрихов лихтенштейнских, феодалов более низкого ранга, здесь уже говорилось. Да и общая атмосфера куртуазной охоты мало способствует ей.

Только к XVI веку в замках знати появляются жилые корпуса с апартаментами для приближенных, однако и там лишенный приватности распорядок жизни сохраняется долгое время. Даже личные покои Франсиска I в замке Шамбор, жемчужине дворцовой архитектуры того времени, не создают впечатление, замкнутого для посторонних, личного пространства, скорее наоборот – они рассчитаны прежде всего на выполнение представительской функции. В парадных спальнях европейских дворцов еще в XVII веке даже обычный отход ко сну и пробуждение монарха представляли собой некий государственный акт, официальные требования к которому предусматривали обязательное присутствие особых должностных лиц. Так, спальня Людовика XIV в Версале была устроена именно таким образом, чтобы обеспечить свидетельствование: только низкая позолоченная деревянная балюстрада отделяла место для допущенных к публичному церемониалу от личного пространства короля. К слову, и апартаменты королевы таковы, что исключают возможность отъединения. Они состоят из спальни, где даются частные аудиенции, салона «Большой прибор» для публичных обедов королевской семьи, зал гвардейцев и парадную лестницу. Личное пространство, куда допускаются только свои, перед кем можно было бы сбросить протокольные одежды и не бояться собственных слабостей, отсутствует.

Апартаменты хозяина дома и его супруги продолжают располагаться в разных местах, дети живут под присмотром чужих людей («…кто же <…> может выносить плач детей, заунывные песни успокаивающих их кормилиц и гомон толпы домашних слуг и служанок? Кто в состоянии терпеливо смотреть на постоянную нечистоплотность маленьких детей?») [466] . Общей территории, где каждый и все вместе могли бы чувствовать себя дома, по-прежнему нет. Таким образом, семья своим узким кругом, родители и дети, может собираться вместе только в исключительных случаях, для совершения каких-то официальных публичных церемоний. Не случайно и коллективные портреты средневековой семьи, подобные работе Ван Дейка (1621 г.), отсутствуют.

Эти бытовые подробности со всей однозначностью свидетельствуют о том, что никакого обособления совместной жизни близких друг другу людей нет. А следовательно, нет и собственно семьи, есть лишь номинальная группа, наделенная известными правами. Разумеется, формальное определение ее состава – это большой шаг в ее истории, но все же устроение регулярного частного быта, а вместе с ним и формирование нуклеарной семьи, способной осознать себя единым организмом, происходит лишь в Новое время с рождением нового сословия.

И все же «мораль» сказанного состоит совсем не в том, что юридическое обособление семьи феодала еще не означает ее фактического рождения. Главное – в другом. Ни складывающийся быт, о котором повествуют письменные источники, ни сохранившаяся архитектура средневекового дворца, замка тем более не предусматривают формирование приватных зон для придворных рыцарей и дам. Лишь наиболее знатные из них, да и то лишь в Новое время, получают свои покои. Но и те, как уже было замечено, не отвечают требованиям, предъявляемым к своему жилищу суверенной нуклеарной семьей. Правда, административные центры государств, герцогств, графств, ядром которых становится феодальный двор, это крупные города, и здесь возможно строительство собственного жилища. Но и оно доступно лишь наиболее состоятельным придворным. Что же касается великого множества других (все зависит от статуса двора) молодых мужчин и женщин, то для них возможности устроить частный быт в собственном жилище, а с ним и брачный союз не существует уже хотя бы за отсутствием средств. К тому же никто из них не обладает личной свободой в семейном строительстве – каждый зависит и от воли своего родителя и от благоволения сеньора. В лучшем случае мы имеем дело с подобием семьи рыцаря Ульриха, которая собирается вместе лишь на короткое время, раз в несколько лет. Между тем ясно, что, живущая раздельно, такая семья не более чем номинальная единица социума. Она не образует единый организм, и, как известно издревле («всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит» [467] ), не обладает эмоциональной и нравственной устойчивостью.

К тому же не следует забывать и о том, что не всякая женщина, как впрочем, и мужчина тоже, готовы пожертвовать своим успехом при дворе и положением в свете, чтобы навсегда «похоронить» себя в семейном быте.

Не в последнюю очередь этот круг обстоятельств способствует дальнейшему умножению числа бастардов, превращению их общей массы едва ли не в целое сословие, а с ним и появлению той культуры, о которой уже говорилось выше. Попытка же разорвать его способна обернуться трагедией, подобной той, что губит Пьера Абеляра и Элоизу. История их любви описана самим Абеляром [468] . Пусть она повествует совсем не о празднике куртуазной битвы полов, воздухом которой дышит феодальный двор, – препятствия, которые вынуждено преодолевать их чувство, и трагическая развязка рождаются именно его атмосферой. Впрочем, мы еще вернемся к ней.

И все же процесс поступательного накопления мелких количественных изменений приносит свои результаты, развитие переходит в иную фазу, рождая качественно новое явление.

В условиях централизованного абсолютистского государства венценосец перестает быть «первым среди равных», вассалы его вассалов становятся прежде всего – его подданными; время леопольдов австрийских и карлов смелых, которые когда-то бросали вызов королевской власти, брали в плен и отдавали под суд божьих помазанников, уходит в прошлое. Но, конечно же, все это складывается не вдруг. Эволюция государственного устройства сопровождается и другими процессами. Центр светской жизни перемещается в столицу, и вместе с этим теряет свой статус двор любого провинциального аристократа, даже если он превосходит богатством самого монарха, а его двор пышностью и богатством – королевский. Рядовое рыцарство перерождается в служилое дворянство, и новое юношество считает достойным себя только место у трона. Происходящие перемены достаточно точно передаются романистом: мушкетеры Александра Дюма считают зазорным служить даже кардиналу, фактическому правителю Франции. Лишь первое лицо государства достойно их подвигов, И это при том, что никто из друзей не имеет даже унтер-офицерского чина, а содержание, выплачиваемое короной, ниже платы обыкновенного поденщика. «Жалованье рядового мушкетера составляло 300 ливров в год. Капрал получал 500 ливров в год, сержант – 700. Для сравнения: ломовой извозчик имел доход 30 ливров в месяц, пастух – 28 ливров, слуга – 12,5 ливра» [469] .