Чтение онлайн

В сословном же обществе только культурная близость могла окончательно разрушить все перегородки.

Впрочем, существует не только конфликт образованности с невежеством, но еще и столкновение разных культур. «Ортодоксальный взгляд на общий процесс культурной эволюции, происходящей широким фронтом, считается слишком упрощенным. Согласно альтернативной точке зрения, <…> культурная эволюция <…> представляет собой продукт конкуренции между противостоящими одна другой социальными группами с различными культурами» [487] , – говорилось еще в XIX веке. В XX веке его разновидностью становится противостояние «физиков» и «лириков», культуры технократов и культуры гуманитариев. Пусть это противостояние и не переходит в «горячую» фазу, не следует думать, что его значение менее фундаментально, чем различие этнических культур или религиозных убеждений.

Принято считать, что в нашей стране начало ей положило стихотворение Бориса Слуцкого, которое было напечатано в «Литературной газете» в октябре 1959 года.

Однако еще в мае того же года Чарльз Перси Сноу, английский писатель, ученый и государственный деятель, прочитал в Кембридже знаменитую лекцию, озаглавленную «Две культуры» [489] . При этом лорд Сноу был более точен, ибо говорил о «sciences» и «humanities», то есть о естественных и гуманитарных науках.

Нет нужды говорить, что это и в самом деле разные культуры. Их носители читают разные книги, почитают разные ценности, говорят на разных языках. То, что составляет смысл жизни одних, часто кажется нелепицей в глазах носителя другой культуры. Так, философские истины ничего не говорят программисту, инженеру; свойственная же тем склонность алгоритмизировать все и вся – вызывает протест у философа, филолога, историка. Что же касается достижений современной математики, теоретической физики – то они вообще становятся недоступными никому другому, кроме, может быть, самих открывателей нового знания (во всяком случае, про теорию относительности в свое время говорилось, что ее понимают лишь несколько человек в мире).

Сегодня физика и математика, продолжая чтить философию, в какой-то мере встают и над сферой гуманитарии, и над естественными науками. Но на жаргоне гуманитариев «технарь» становится почти ругательным словом; лексикон же «технаря» вообще не считает нужным озабочиваться введением своих определений для ценностей противоположного ряда, довольствуясь чем-то вроде «бла-бла-бла». В целом же если еще в первой половине XIX века гуманитарная культура безраздельно господствовала над естественными науками, то уже в XX полюса влияния меняются. Следствия этого далеко не безобидны; сегодня целые поколения тех, кто уже в средней школе делает ставку на гуманитарные дисциплины, утрачивают вкус да и способность к точному мышлению. Значительная же часть молодежи, делающая другой выбор, – способность ориентироваться в сфере общих понятий о мире, обществе и человеке. Уже это ведет к «закупорке» социокоммуникационных каналов, в результате чего нация (в лице одних) перестает понимать себя же (в лице других). Но дело не исчерпывается и этим.

Строго говоря, «технарей» среди гуманитариев ничуть не меньше, чем настоящих философов среди инженеров, физиков и математиков. Все гораздо серьезней и глубже, ибо решающим фактором оказывается вовсе не выбор образовательных ориентиров. Настоящая культура и гибкость мышления воспитываются тяжелым трудом, – механистическое же сознание, подобно сорняку, рождается само и не требует никакого ухода. В сущности, библейская легенда о яблоке с древа познания является иносказанием именно этой истины, и священнописатель отразил в ней инстинктивную тревогу социума за наши общие судьбы. Господство механистического менталитета и неспособность к диалектике порождают слишком упрощенный подход к человеческим ценностям даже у многих представителей социальных наук, не говоря уже о представлениях тех, кто оказывается у рулей управления, не коснувшись даже самых основ гуманитарии. Все эти ценности сводятся к двум – положительным и отрицательным, в то время как сам человек во взглядах многих уподобляется крысе с вживленными в мозг электродами. «Клавиша удовольствия» и «клавиша боли» – вот единственный инструментарий общественного развития для тех, кто видит простое «бла-бла-бла» во всем, что не укладывается в их образ мысли. (К слову, и в объяснении механизмов социализации человека долгое время господствовал подход, согласно которому она обеспечивается психологическим механизмом, работающим на основе принципа «удовольствия – страдания» и приводится в действие с помощью вознаграждений и наказаний [490] .)

Даже сегодня прикосновенность к гуманитарным ценностям и к ценностям точных наук ценится выше прикладного технического образования. Вплоть до XVIII века точные науки были составной частью единой гуманитарной культуры, и между нею и прикладной технической сферой существовала настоящая пропасть. Поэтому неспособность носителя одних ориентироваться в системе иных ценностей, возводила тем большие барьеры.

Нередко разделяющие культуру границы становилась баррикадами даже там, где еще не сложилось разделение наук. Уже в античности сторонники одних политических идеалов предпочитали уничтожение своих противников стремлению понять их образ мысли и их идеалы. В Средние века это вело к таким же кровавым расправам над всеми видами инаковерия. Так, крестоносцы четвертого похода штурмовали Константинополь отнюдь не только ради наживы: «греки» давно уже стали для католического Запада ненавистным символом такой же чужой системы ценностей, как и вера тех, в чьих руках находился Иерусалим. Варфоломеевские ночи Нового времени, якобинский террор Великой французской революции, «белый» и «красный» террор русской… (ряд продолжает множиться и сегодня) – это попытка все того же хирургического решения вечного спора о ценностях.

При всем этом, как препятствие для брачного союза культурный мезальянс обнаруживает себя только при строительстве семьи нового типа.

Разумеется, отличия, часто глубокие, существовали всегда. Уже хотя бы потому, что только мужчина имел доступ к образованию. О необходимости обеспечить равноправие полов в этом вопросе заговорит Кристина Пизанская, да и то только для того, чтобы помочь женщине обрести твердую опору в «мужском» мире.

Однако в патриархальной семье культурный мезальянс не имел практически никакого значения. Во-первых, потому, что общей сферы досуга, где противостояние ценностей одного культурного слоя составу других могло бы проявиться во всей полноте, не существовало. Удовлетворению культурных запросов мужчины (часто его самовоспитанию) служил институт гетер в одни времена, Прекрасной Дамы – в другие. При этом и образ светской женщины и образ ее жизни создавался вовсе не самой женщиной, но мужскими ожиданиями. Запросы же той, кому не было назначено вращаться в свете, не заботили вообще никакую культуру, никого. Так что семья служила совсем иным целям. Во-вторых, потому что сердечная близость и брак традиционно рассматривались как разные, часто враждебные друг другу стихии. Мы видим то и другое не только в родительских решениях брачных судеб своих детей. Сама силлогистика вердиктов, которые выносились «Судами любви», со всей убедительностью подтверждает их противостояние, – и не следует относиться к логике дам, оказавшихся в центре мужского внимания, с пренебрежением. Не в последнюю очередь именно она служит причиной страданий Абеляра и Элоизы:

Семья нового типа создает совсем другой, свой собственный мир и живет им:

Не всевластный господин патриархального «дома» и не готовый жертвовать собою слуга Прекрасной Дамы, «мой брат, мой муж, отец и друг» – вот идеал мужчины в глазах чуждой светским условностям женщины.

Впрочем, влияние пышной средневековой культуры, а с ним и то смещение гендера, о котором говорилось предыдущей главе, обнаруживается не только в высшем обществе, но и здесь, на стыке второго и третьего сословий. Социальное развитие невозможно повернуть вспять, и новой элоизе не нужен ни помыкающий ею господин, ни готовый рядиться в ее сорочку слуга. Женщина, она уже не может не мечтать о служении ей. А значит, и о том, что, смотрясь в зеркало ее ожиданий, ее герой примет отражаемый именно им образ. Но и воспитанный тою же культурой новый абеляр не может игнорировать мечтания Элоизы.

Меняется и мужчина, он уже давно не тот, что когда-то в честь своей избранницы ломал турнирные копья и за брошенной перчаткой входил в клетки к диким зверям. Новая семья не место для фейерверочных ристаний, взаимное служение в ней лишено всякой экзальтации и сводится к повседневной поддержке и потаканию маленьким слабостям друг друга. Ее атмосфера – это атмосфера тихого согласия, но и эта тишина способна наполняться гармоническим созвучием только там, где нет противостояния культур, где обе стороны союза говорят на одном языке, верят одним идеалам.