Чтение онлайн

Игорь вспомнил, сколько раз необычайное чутьё Борича спасало им обоим жизни в миг нежданной опасности.

– А тебе что, ведомо, какое именно поручение я хотел дать? – пронзительно воззрился на охоронца князь.

– Мне сие поручение уже ранее дано было, и я лишь о том мыслю, как его лепше исполнить, – негромко молвил Борич.

– Кем же дано? – ещё более удивился Игорь.

– Богами нашими, – всё так же тихо, без особого выражения, но уверенно молвил воин. – Свою часть дела я уже обдумал и подготовил. За тобой теперь черёд, княже. Убеди княгиню на сколько там надо времени укрыться в загородном тереме каменном, охрану я сменю, поставлю самых верных и молчаливых.

– А как я скажу…, – Игорь хотел назвать имя, но осёкся, и только покачал головой. – Ведь убиваться станет…

– С жёнами, княже, только ты можешь решить, и сейчас благоволенье божье на то даётся. Не простят они нам, коли оплошаем. И тут мы все согласно действовать должны, как в настоящем бою…

Лета 6450 (942), Киевщина

Весна хороша повсюду, но особо радуются ей огнищане, – сочной траве, новой листве, дружным, зеленеющим живой щёткой всходам яровых. Коровы и лошади, овцы и своенравные козы, оголодавшие за зиму, наконец-то пасутся на свежей зелени, только глядеть надо, чтоб не оторвались и не потравили всходы на поле.

У огнищанской землянки, то присаживаясь на широкую растрескавшуюся колоду, то вновь вскакивая, взволнованно прохаживался по двору молодой русоволосый муж. Два мальца-погодка трёх и двух лет возились у лужицы, запуская в ней берестяные кораблики.

Под летним навесом на лаве сидел худощавый чуть сгорбленный старик, весь белый и морщинистый, с крепкими натруженными руками.

– Может, надо было-таки повитуху привезти? – с беспокойством в голосе спросил старик.

– Живена сказала, что сама справится, как с Овсениславом ходила, всё ладно было, так и теперь… Да и поздно уже, схватки начались, – вздохнул муж.

Старик, не в силах более ждать, поднялся и пошёл к реке, где остановился на мостках и стал глядеть в воду.

Вдруг со стороны леса подул весенний молодой ветер. Словно пробуя свою силу, он подогнал одну – другую волну, рванул с неё верхушку, а потом помчался к растущим у землянки деревьям и заскользил среди них, играя ветками.

Старик вздрогнул и повернулся на мостках: ему почудилось, что Стрибожич принёс ему детский крик. Нет, видно не почудилось, потому что сидевший на колоде сын вскочил и бросился в землянку.

Вскоре он вышел, держа на руках младенца, который криком оглашал окрестья.

Удивлённый Стрибожич перестал трепать верхушки яблонь и вишен и нежным дуновением тронул розовое обнажённое тельце с только что завязанной, ещё в сукровице пуповиной.

– С третьим сыном тебя, Звенислав! – дрогнувшим голосом молвил старик. – Пусть в него войдёт сила, крепость и здравие, на жизнь счастливую в продолжение рода Лемешей! Слава Даждьбогу и Велесу! Слава пречистой Макоши! Вышеслав, Овсенислав, подите, поглядите на братца! – кликнул он.

Малыши нехотя бросили возню у лужи.

– Плачет… – проговорил младший, с некоторой опаской глядя на голосящего мальца.

– Ты такой зе был, и я… – уверенно заявил старший.

Стрибожич, прошуршав что-то нежной листвой, резво умчался в поле колыхать пшеничные всходы, и игра зелёным полем нравилась ему не меньше, чем водой на реке.

Звенислав понёс новорожденного матери, чтобы Живена покормила сына после первой в его жизни короткой прогулки.

Спустя седмицу, уверившись, что всё ладно с роженицей и дитятком, старый Лемеш, управляясь с сыном в коровнике, молвил ему:

– Рад я за тебя, сынок, и за Живену рад, тебе третьего сына, а мне внука подарила, да ещё так легко сама родила, все живы и здравы, слава Роду Всевышнему!

– Так, отец, Живена у меня молодец! – тепло улыбнулся Звенислав.

– Помню, как ты с ней на Торжище Киевском познакомился, когда мы с тобой зерно продавать возили…

– Я с ней раньше встретился, отец, на праздновании Овсеней. Глянулась она мне, и решил я силушку свою показать, вышел бороться с самым крепким силачом.

– И что?

– Ничего. Одолел меня тот силач, да ещё так оземь хватил, что я еле поднялся. И не только боль в голову ударила, но и стыд великий перед девицей, что на меня глядела. Сбежал я с того празднества домой.

– Это когда ты с плечом ушибленным приехал? – вспомнил Лемеш.

– Да. И только через лето на Торжище с ней встретились, и опять я не знал, куда от стыда деваться. А она сама подошла, заговорила, куда ты, спрашивает, тогда пропал, как в воду канул, я тебя искала… А я, глупый, целое лето мучился!

– Так, сыне, жёны мыслят совсем по-иному, нежели мужи. И не ведомо, за что жена полюбит сильнее – за силу, либо, напротив, за слабость. Меня, скажем, мать твоя подобрала зимой в лесу замерзающего и со сломанной ногой, отогрела, и хоть росточка малого, в свою избушку притянула, – очи старика подёрнулись пеленой воспоминаний. – Я отчего так радуюсь, сынок. Никогда тебе не сказывал, а теперь уже можно. Мать-то твоя при родах померла…

– Знаю, отец. Первенец в сорок лет – это слишком тяжело.

– Не в том дело, что сорок. Она перед тем, как мне за повитухой ехать, поведала, что у них в роду все жёны при родах помирали. И мать её, и бабка, и прабабка, и рожали они всегда девочек. Видно, когда мать Макошь пряла нить судьбы её рода, в помощницах была Недоля, что каждый раз рвала сплетённую пряжу. И мать твоя оттого долго замуж не выходила, что помирать не хотела…

– А за тебя отчего вышла? – глянул на отца Звенислав и, оставив работу, облокотился на держак вил.

– Не знаю, приглянулись мы друг дружке крепко, прилипли один к другому, будто два мокрых листка. – Старый Лемеш тоже остановился. – Я – то не ведал, а она, может, надеялась, что минет судьба её долю, может, меня пожалела, что мой род без наследства остался… А может просто любовь оказалась сильнее смерти… Жизнь извечно со смертью борется, и побеждает токмо через продолжение Рода. Вот и мать твоя осознанно пошла на смертельную схватку с Марой, и одолела её, родив тебя. Выходит, и проклятье своего рода преодолела. Молодец ты вырос славный, она бы порадовалась. А особливо, когда ты женился, теперь вот и внуки пошли. Только всё одно, сынок, я за тебя боялся, а тем паче за Живену, хоть она другого рода, да мало ли… А сейчас уже могу вздохнуть спокойно, жизнь-то наша продолжается, – с великим облегчением молвил огнищанин, просветлев улыбкой на морщинистом лике. – Едва не оборвалась нить рода Лемешей, а теперь вон, аж четверо мужиков, я уже не в счёт! Боги наши пресветлые и Триглав Великий нам завсегда в помощь были, оттого мы их чтить должны. Мне вон уже восемь с лишним десятков, а я ещё здрав и крепок, и с вами, молодыми, пребываю в радости… Где Живена-то с мальцом?

– Да на солнышке, кормит Младобора. Схожу к ней. – Пошли, Вышеслав, к мамке! – позвал он старшего сына, который забежал со двора с хворостиной, которой гонял гусей.

Едва огнищанин молвил сие, как послышался лай собак и одновременно топот конских подков. Всадник остановился, послышались голоса. Гость о чём-то вопрошал, Живена отвечала ему. Звенислав поспешил к незнакомцу.

– Куда это ты, Борич, спозаранку собрался? – спросил старый конюшенный, подводя княжескому сотнику гнедого, с тёмными подпалинами на крепких ногах коня.