Чтение онлайн

Скимн и Гекатей приходили домой, чтобы дать детям по глотку вина из походных фляжек. Керкет все еще делал болтушку из отрубей с прибавкой каких-то стеблей, поил ею детей и пил сам.

– Мы скоро ноги протянем, сынок, – грустно изрекал Скимн, – а вот у богачей есть хлеб!.. Миний, Агела или полоумный Херемон спать с пустым брюхом не ложатся.

Погревшись у домашнего очага, мужчины брали свои копья и медленной походкой смертельно усталых людей брели к стенам.

О сдаче города стали говорить все чаще и громче. Миний и все члены совета понимали, что сдача города скифам неизбежна. Но эпистат все оттягивал момент решительных переговоров.

– Подождем еще день, – говорил он своим доверенным.

Скифы разжигали костры вблизи стен и жарили мясо.

– Сдавайтесь! – предлагали они грекам. – Будете есть мясо и сосать жир из костей!.. А не сдадитесь – подохнете!

И, смачно чавкая, глодали мослы.

Вдоль стен валялись поломанные и целые штурмовые лестницы, обгорелые бревна таранов, обломки стрел и копий. Все это было втоптано в подмерзающую грязь и выглядело очень уныло.

У костров кучками сидели сколоты, грея ладони. Их воинственные порывы остыли, как остыла земля от осенних ветров. И если херсонесцы опасались приступа, то скифы имели все основания бояться отчаянной вылазки горожан. Их боеготовность совсем ослабла. Еще раз подтверждалась истина, что война – тяжелый и упорный труд. Кто хочет побеждать, тот должен воспитывать у своих воинов привычку к ратным трудам. Скифы этого качества не имели.

Раданфир, сидя в шатре, играл с Фарзоем в кости. На ковре стояли чаши с вином. Пришли старейшины агарских родов. Степенно поклонились князьям, касаясь правой рукавицей земли. Поглаживая бороды, заявили, что агарам невмоготу дальше сидеть под стенами без дела, воины ропщут и требуют немедленного штурма.

– Пора идти на приступ, князь! Иначе боги накажут нас за бездействие. Подумай и ответь нам.

Раданфир выслушал старейшин, откинувшись на подушки, подложенные под спину. Ответил сурово:

– Чего думать-то?.. Все давно обдумано царем вашим, а царское слово – закон! Палак велел нам стоять под стенами города до его сдачи, и мы выполняем его повеление. Когда мне будет нужен совет ваш, я позову вас. Соберусь штурмовать Херсонес – скажу вам. А пока идите в свой лагерь и не лезьте с непрошеными советами.

Старший из агаров выпрямился, глаза его загорелись недобрым огнем.

– Плохо, князь, знаешь ты агарских сколотов, – изменившимся голосом сказал он, – если кричишь на старейшин, как на своих слуг. Высоко голову держишь, а думаешь плохо… Пора идти на приступ, ибо ждать, что город сам откроет для нас ворота, значит уподобляться детям. Не хочешь принять наш совет, воюй с греками, сидя за вином, а мы отойдем с нашей ратью за Равнину. Иначе мы останемся совсем без коней. Они подохнут от бескормицы.

– Не уйдете, пока царь не разрешит!

– Царь Палак не снаряжал нас, а если мы останемся пешими, то он не вернет нам коней.

– Захочет – вернет.

– Почему же у вас, о сколоты из гордого племени сайев, тысячи мужей не имеют ни коней, ни оружия и совсем не похожи на воинов? Или царь не хочет помогать им?

Не ожидая ответа, агары вышли из шатра. Раданфир был вне себя. Хотел отдать приказание задержать дерзких агаров, но Фарзой удержал его.

– Подожди, Раданфир, – сказал он, – напрасно гневаешься. Агары дружны и не дадут в обиду своих старших, произойдет драка… Хотя они не правы, собираясь уходить, но к тебе обратились не случайно. Половина их коней пала, оставшиеся похожи на скелеты… Мы свою конницу вывели на Равнину, а об агарах и не подумали. Теперь они видят, что о них некому позаботиться, и решили сделать это сами. Воюют они на своем коште, не получая от царя ничего, и если вздумают уйти, то обвинить их будет не в чем.

– Князья и роды содержат свои дружины, Фарзой. Это закон отцов наших.

– Зато все князья и сам Палак уже отвели свои лучшие рати туда, где есть ячмень и пшеница… Роксоланы просто покинули нас. Уйдут и агары, если ты немедленно не начнешь штурма. Агары правы, сейчас самое время ворваться в Херсонес. Греки ослабли, да и наших воинов надо чем-нибудь ободрить, а то они опухли от сна и безделья.

Раданфир решительно возразил:

– Палак велел ждать. Херсонесцы от нас не убегут. Не сегодня, так завтра они откроют ворота.

Из города пробрался Вастак. Его подобрали на берегу залива и привезли в лагерь конные воины. Бледный, худой, с ввалившимися щеками, он походил на ожившего мертвеца. Отогревшись у костра и утолив голод, лазутчик с трудом поднялся на ноги. Долго кашлял, держась рукой за грудь. Отдышавшись, поднял слезящиеся глаза и хмуро посмотрел на венцы херсонесских башен. Непреоборимая слабость охватила его. По телу ходили волны озноба. В голове стучали сотни молотов, мысли стали острыми, как ножи, они резали мозг. Неутоленная ненависть и жажда мести, досада на непростительную медлительность скифских войск, горькое сознание бесцельности собственного подвига и страшной гибели кучки рабов-заговорщиков пекли огнем его душу. Телесный недуг после зимнего купания в ледяной воде, недоедание и чрезмерное напряжение всех сил измотали его вконец. Он понимал, что сделал все. Большего ему не добиться. В мгновенном исступлении Вастак поднял вверх жилистые кулаки и погрозил ими Херсонесу. Но лишь сильные руки сопровождающих воинов не дали ему свалиться на мерзлую землю.

Больной, обессиленный, но не сломленный Вастак предстал перед Раданфиром. Посоловевшие глаза вдруг сверкнули былой энергией и сметкой.

– Видишь, князь, – с усилием, но твердо сказал он, – какой я!.. Такие и херсонесцы – еле на ногах держатся. В городе голод, пожары!.. Сам я с верными нашему делу рабами поджигал дома, склады! Чудом остался жив. Все рабы, что служили нам, пойманы и замучены насмерть! Я сумел убежать… Спеши, штурмуй город! Не медли! Греки считают милостью богов твою нерешительность. Подымай войско!

– Вот видишь, – вмешался Фарзой, – надо ускорять приступ и немедленно взять Херсонес!

– Нет, Фарзой, нет!.. Я ценю твою эллинскую образованность. Но пока ты учился, я воевал! Ратное дело – тоже наука!

– Какое же это ратное дело – ожидать, когда город превратится в могилу!

– Вот и хорошо, пусть он станет могилой. Мы на ней справим тризну!

– А не получится ли чего худшего? Прости, мой друг, но мне кажется, что мы совершаем ошибку. Боюсь, мы прогадаем с этим ожиданием.

Но Раданфир был глух ко всем доводам. Он привык подчиняться Палаку и не представлял себе даже тени ослушания. Да и чего суетиться, думал он, Херсонес доживает последние дни своей независимости. Зачем бороться с раненым вепрем? Ему просто нужно дать издохнуть, а потом уже без забот свежевать тушу.

На следующее утро агары, собрав пожитки, в большинстве пешком отправились в путь. Оголодавших лошадей вели в поводу. Вместе с ними, с трудом держась в седле, выехал и Вастак. Его неукротимая натура не мирилась с создавшимся положением. Он решил обо всем доложить царю и склонить его на немедленный штурм города.

Греки, заметив передвижение войск в стане врагов, расценили это как начало снятия осады и устроили военную демонстрацию. Всех, кто мог ходить, вывели на стены. Они словно хотели сказать этим:

«Смотрите, мы еще полны решимости защищаться! Уходите, все равно ничего не дождетесь!»

Уход агаров имел и другое следствие. Именно в этот день было решено заявить скифскому военачальнику о сдаче города с условием пощадить его защитников от смерти, а дома и храмы от разграбления.

Когда агарский караван потянулся прочь от города, Миний в волнении заявил: