Чтение онлайн

Но это произойдет несколько позже. А пока король без толку топтался у Смоленска, безуспешно пытаясь понудить Великое посольство и воеводу Шеина к сдаче крепости. Число недовольных польским присутствием на Русской земле росло с каждым днем. Новгородцы хоть и присягнули Владиславу, но ни одного поляка в город не пустили. Торопчане отказались присягать и сели в осаду. Казанцы поцеловали крест на верность Лжедмитрию, убив при этом второго воеводу — известного нам Богдана Бельского, возражавшего против присяги самозванцу. Жители Вятки последовали их примеру. Пермяки остались верными своей выжидательной тактике: ни вашим — ни нашим, ни войны — ни мира. Рязань целиком стояла за Ляпунова, который в это время вел игру с самозванцем против польского короля.

В Калуге же назревали другие события. Вор все больше и больше убеждался в призрачности своего царственного положения и ненадежности русских «подданных» и польских союзников, которые в поисках жалованья и подарков бесконечно переходили из лагеря в лагерь. Он заявил, что, став московским царем, истребит и изгонит из страны всех поляков и «немцев», и по мере возможности начал приводить свою угрозу в исполнение. Подчиненные ему татарские отряды регулярно совершали глубокие рейды, из них они неизменно приводили десятки пленных, с которыми по приказу самозванца беспощадно расправлялись, а трупы выставляли на площади или сбрасывали в Оку. Татары и другие мусульмане казались Лжедмитрию идеальными подданными, в связи с чем он даже вынашивал мысль оставить Московское царство и обосновать в низовьях Волги мусульманское государство, как некое подобие когда-то всемогущей Золотой Орды, а потом заключить братский союз с турками. Нужно сказать, что мусульманам эта мысль была по душе и они всем своим поведением до поры до времени выказывали ему свою безграничную преданность. Дело дошло до того, что самозванец стал доверять свою безопасность исключительно татарским телохранителям. Но татарская масса, как и все население Московского царства, была неоднородной, и среди татар брат поднимался на брата, а сын — на отца. Как-то так получилось, что к осени 1610 года касимовский царевич Ураз-Мухаммед-Хан оказался в лагере у Сигизмунда, а его сын — в Калуге у Вора. Отпросившись у короля, Хан отправился в Калугу уговаривать сына оставить самозванца и следовать за ним. Но сын был искренним сторонником Лжедмитрия и донес о предложении отца «своему» царю. Тот, ничтоже сумняшеся, приказал утопить царевича в Оке, что стало роковой ошибкой Вора и причиной последующих трагических событий. Через два месяца после этого (11 декабря 1610 г.) начальник его личной стражи крещеный татарин Петр Урусов выманил самозванца на охоту и убил его, а сам вместе с другими татарами, заранее выведенными из Калуги, бежал в Крым, опустошая по пути русские города и села. Остаткам тушинского войска вместе с казачьим атаманом Заруцким и князем Шаховским пришлось по настоянию московского правительства присягать на верность Владиславу. На этом завершилась одна стадия Смутного времени и наступила другая — стадия первого антипольского ополчения.

Убийство Лжедмитрия, с одной стороны, упрощало, а с другой — обостряло внутриполитическую ситуацию в Московском царстве. С учетом того что столица государства находилась в руках сторонников Владислава, терялся всякий смысл не только королевского похода вглубь страны, но и нахождения самого короля под Смоленском. Но дело не только в целесообразности, но и в правомерности, так как и то и другое было уже нарушением ранее заключенных договоров, согласно которым польские войска должны были покинуть пределы русского государства, как только там утвердятся закон и порядок. А они, закон и порядок, с ликвидацией противоборствующих лагерей, можно сказать с некоторой натяжкой, утвердились. Так вот, если следовать логике прежних договоренностей, которую разделяло большинство русских людей, то Владислав должен был принять православие и воцариться в Москве, а Сигизмунду ничего другого не оставалось делать, как вывести свои войска из московских пределов, удовлетворившись некоей компенсацией за понесенные им во время войны расходы. Но мы-то знаем, что это не входило в планы короля. Он хотел уже не только Смоленск и Северскую землю, но и все царство, а это, с позиции русских патриотов, представляло реальную угрозу православию и национальной самостоятельности. Таким образом, маски благодетелей и радетелей за судьбу русского народа пришлось сбросить, и внутримосковская смута, во многом спровоцированная польскими элементами, теперь по воле самого короля стала трансформироваться в неприкрытую интервенцию.

А против интервенции, как всем известно, русский народ всегда поднимался всей землей. Первыми испытали на себе прелести польского владычества жители смоленских волостей, еще недавно отказавшиеся садиться в осаду. Вот что они писали москвичам: «Мы не противились — и все погибли, в вечную работу латинству пошли. Если не будете теперь в соединении, то… переменена будет христианская вера в латинство, и разорятся божественные церкви… и убиен будет лютою смертию род ваш христианский, поработят и осквернят и разведут в полон матерей, жен и детей ваших». Знаменем русского народного сопротивления стал патриарх Гермоген, который в декабре 1610 года начал рассылать по городам свои послания с призывом защитить православие и землю Русскую. На его обращение, как и следовало ожидать, сразу откликнулся пассионарный Прокопий Ляпунов, против которого Гонсевский немедленно послал крупный отряд запорожских казаков. Но к Ляпунову на выручку уже спешил зарайский воевода Дмитрий Пожарский, к нему присоединились коломенское и рязанское ополчения. Получив пополнение, Ляпунов направился из Пронска в Рязань, а Пожарский сам оказался в осаде. Однако удача сопутствовала будущему освободителю России. Во время стремительной вылазки он разгромил запорожцев и обратил их в бегство. Для антипольского восстания на юге Московского царства уже не было никаких препятствий. Начались интенсивные пересылки между городами, сбор земских ополчений и денежных средств. На защиту православия поднялись не только Поволжье и Север, но и остававшаяся до последнего времени безучастной далекая Пермь. Рязанское и северское ополчения на Москву вел думский дворянин Прокопий Ляпунов, муромское — князь Литвин-Масальский, низовское — князь Репнин, суздальское — Артемий Измайлов, ярославское и костромское — князья Волынский и Волконский, вологодское и поморское — князья Пронский и Козловский, галицкое — Мансуров. Из Пскова спешил печально знаменитый тушинец атаман Просовецкий, а из Калуги — недавние злейшие враги земства, донские казаки во главе с тушинским боярином князем Дмитрием Трубецким и атаманом Заруцким. К тому времени атаман уже «сошелся» с Мариной Мнишек и рассчитывал, что царский трон может занять ее новорожденный сын Иван, называемый в народе Ворёнком. Но самым интересным оказалось то, что свои услуги в защите православия, правда не бесплатно, предложил Ян Сапега, знакомый нам по многомесячной и кровопролитной осаде Троицкого монастыря. И Ляпунов, к своему позору и нашему стыду, принял это предложение. Хорошо еще, что союз не состоялся, а то неизвестно чем бы он мог закончиться.

Итак, в марте 1611 года передовые отряды земского ополчения и казачьи разъезды появились в непосредственной близости от Москвы. Напуганные поляки и их русские советники принялись лихорадочно готовиться к обороне. Опасаясь внутригородского восстания, они заменили стражу у городских ворот, запретили жителям Москвы ходить не только с саблями, но и с топорами, будь то плотники или торговцы соответствующим инструментом. Более того, крестьянам не разрешили возить в город мелкие дрова: вдруг их используют в качестве кольев — оружия простолюдинов. На Вербное воскресенье, 17 марта, Михаил Салтыков готовил широкомасштабную провокацию. Он подговорил поляков воспользоваться праздничным шествием и учинить расправу над патриотически настроенными москвичами, но горожане, вопреки традициям, отказались от проведения демонстрации, и бойня сорвалась. Поляки так без дела и простояли на улицах и площадях. А через два дня, когда положение в Москве стало еще более опасным, поляки решили поднять пушки на кремлевские стены. Своих сил не хватило, тогда они обратились к московским возчикам, но те отказались им помогать. Началась перепалка, перешедшая в рукоприкладство, а затем и в самое настоящее побоище. Иностранные наемники численностью около 8 тысяч человек, перешедшие на сторону поляков во время битвы при Клушине, услышав шум, выступили из Кремля и тоже принялись избивать безоружных москвичей. В результате погибло около 7 тысяч горожан. Русские ударили в набат, стали вооружаться и возводить баррикады. К ним на помощь поспешили Дмитрий Пожарский, Иван Бутурлин и Иван Колтовский со своими отрядами. Общими усилиями поляки сначала были остановлены, а потом и оттеснены в Китай-город. Ополченцы и взбунтовавшиеся москвичи заняли Замоскворечье, Яузские и Сретенские ворота. Чтобы выкурить восставших, поляки по совету своих русских приспешников подожгли город. Говорят, что Михаил Салтыков первым запалил свой дом. За ночь, с 19 на 20 марта, Белый город выгорел дотла, а утром следующего дня огонь уже вовсю гулял по Замоскворечью. Пожарский получил серьезное ранение. Русские передовые отряды отступили, а вместе с ними из города потянулись многочисленные беженцы в поисках ночлега и куска хлеба. Однако 25 марта основные силы земского ополчения и казаки численностью около 100 тысяч (цифра, вероятно, завышена) подошли к Москве, 1 апреля они окружили Белый город, а 6 апреля штурмом овладели большей частью крепостных стен. Польский гарнизон оказался в осаде.

Скрывать свои истинные намерения королю стало невозможно, а потому и его игре в переговоры пришел конец. Наступило время ничем не прикрытой агрессии. Великое посольство во главе с Филаретом и князем Голицыным, в течение полугода последовательно отстаивавшее интересы русского православного государства, по приказу короля было взято под стражу и в качестве военнопленных вывезено в Польшу. Теперь делом чести короля и всего польского «рыцарства» стало овладение непокорным Смоленском. Им было уже не до Гонсевского, осажденного в Московском Кремле — спасти бы свой престиж и гонор.

А в Москве тем временем (22–23 мая) русские взяли оставшиеся башни Белого города, завершив тем самым окружение поляков в пределах Кремля и Китай-города, и освободили Новодевичий монастырь, в котором засели и вяло отбивались «немецкие» наемники, когда-то пришедшие в Москву в составе войск Скопина — Делагарди. На этом активные действия первого земского ополчения были приостановлены. Его вожди считали, что взятие Кремля — дело времени, что поляки, имевшие скудные запасы продовольствия и фуража, сдадутся сами и без лишних потерь со стороны осаждающих, а потому решили сосредоточиться на организации армии и страны.

Но прежде чем рассказать об их мероприятиях по государственному устройству, следует упомянуть о последних днях героической обороны Смоленска и трагической судьбе его защитников. Более двадцати месяцев оборонялся Смоленск, выдержав бомбардировки, отразив приступы и смирив малодушных и сомневающихся. Душой обороны был даже не доблестный воевода Шеин, достойный всяческих похвал, а смоленский архиепископ Сергий, врачевавший души не только рядовых прихожан и людей именитых, а и самого воеводы. Много пришлось пережить защитникам. В некоторые моменты они даже были готовы вступить в переговоры с поляками об условиях сдачи крепости, и только один Сергий стоял до конца, убеждая мирян словом и делом к защите православия, отождествляемого им с властью московских царей. К лету 1611 года от 70 тысяч защитников осталось едва ли 8 тысяч. Обстрелы, голод, болезни сделали свое дело. Но оставшиеся в живых ратоборцы сдаваться не думали. Судьбу города решило предательство. Перебежчик Андрей Дедешин указал полякам слабое место обороны — плохо сложенную крепостную стену, против которой поляки и сосредоточили огонь всех своих батарей. Стена, не выдержав шквального огня, рухнула, и осаждавшие ринулись в город. Воевода Шеин перед лицом гетмана Якова Потоцкого сложил оружие. Но не так поступили другие жители. Они заперлись в соборной церкви Богородицы и подожгли порох, находившийся в ее подвале. Взрыв положил конец их страданиям и открыл путь к бессмертию.

Король решил больше не рисковать. Он не пошел к Москве на выручку отряду Гонсевского. Его вполне устраивало падение непокорного Смоленска, удержание в своих руках Москвы и формальное пленение последнего русского царя. Не покорив страны, а лишь превратив ее в растревоженный улей, Сигизмунд торопился отпраздновать еще не состоявшуюся победу. Двадцать девятого октября 1611 года жители Варшавы стали свидетелями театрализованного триумфального шествия гетмана Жолкевского, везущего на поклон к королю «поверженного» Василия Шуйского.

А теперь возвратимся к государственному строительству времен первого земского ополчения. С учетом того что на защиту православия от латинян к Москве подошли отряды со всех концов Московского царства, их вожди и представители по праву образовали постоянно действующий Земский собор, ставший верховной властью страны. Перед собором стояла задача сформировать исполнительную власть, мобилизовать армию, наладить сбор налогов и провианта, скоординировать действия земель и интересы сословий. Что касается правительства, то большинством голосов был образован триумвират в составе двух бывших тушинских бояр — Трубецкого и Заруцкого и думского дворянина Прокопия Ляпунова. Были восстановлены Разряд, Поместный, Земский и Разбойный приказы. Первое, чем занялись собор и Временное правительство, было упорядочение земельных наделов служилым людям. Их размер по общему приговору восстанавливался до уровня 1605 года, «как было при прежних российских прирожденных государях»; земли, розданные Сигизмундом и Владиславом, возвращались в прежнее состояние; поместья дворян и детей боярских, не прибывших на земскую службу под Москву, отбирались в казну или раздавались беспоместным и разоренным детям боярским. Казаки были выведены из городов и волостей, им запретили самовольно собирать «корм», что по привычке сопровождалось грабежами и насилием. Ослушавшихся приказывалось унимать и строго наказывать. Не забыли на соборе и о рабочей силе. Беглых и вывезенных в Смутное время крестьян предписывалось сыскивать и отдавать прежним помещикам. Позаботились прежние противники и о своей личной безопасности. Смертная казнь в отношении даже самых отъявленных злодеев и негодяев из благородных сословий могла применяться только по приговору бояр и с согласия «всей земли». Предусматривались меры и против нерадивых бояр и воевод. Таких начальников по решению земства можно было «переменить и на их место выбрать других… кто к ратному и земскому делу пригодится».

Ведущую роль во Временном правительстве играл Прокопий Ляпунов. Во внутренней политике он опирался на дворянство и посадских людей, к казакам же относился как к вынужденным и ненадежным союзникам. С. М. Соловьев говорит, что по отношению к ним он был даже очень жесток, строго наказывал за малейшие проступки, действительные и мнимые, хотя и другие ополченцы страдали от чрезмерной гордости думного дворянина. «Много позора и бесчестия» терпели не только дети боярские, но и именитые бояре, часами ожидавшие аудиенции у деятельного, целеустремленного, но самоуверенного и спесивого временщика. Только себя он считал правым, только его решения должны были неукоснительно выполняться. В такой же безапелляционной манере Ляпунов решал и важнейший вопрос того времени — поиск кандидатуры на московский престол. Не посоветовавшись с ведущими деятелями Земского собора, он направил в Новгород нового воеводу, Василия Бутурлина, и поручил ему вступить в переговоры с Делагарди о подыскании царя из числа шведских принцев. Через короткое время, 23 июня, он же настоял на отправке в Швецию уже официальной делегации, целью которой было заключение военного союза против поляков. Все это вызвало недовольство не только казаков, но и значительной части земских людей, убедившихся на примере событий 1610 года, что от шведов можно получить больше вреда, чем пользы. Политические разногласия и личные амбиции Ляпунова создали ему немало тайных недоброжелателей и откровенных врагов, особенно среди казаков, которые только и ждали благовидного предлога, чтобы расправиться с ним. Со своей стороны и поляки стремились избавиться от такого деятельного и, нужно сказать честно, талантливого предводителя земского ополчения, представлявшего, в отличие от изменчивых казаков, реальную угрозу незадачливым оккупантам, осажденным в Москве. В польском стане изготовили поддельное письмо, якобы написанное лично Ляпуновым и адресованное в русские города. В нем были, в частности, и такие слова: «Где поймают казака — бить и топить, а когда, даст Бог, государство Московское успокоится, то мы весь этот злой народ истребим». С оказией это письмо было передано атаманам донских казаков, которым оно пришлось как раз кстати. Двадцать второго июля они собрали казачий круг, вызвали на него Ляпунова и совершили над ним самосуд. Трубецкой и Заруцкий при этом не присутствовали.