Великая тайна Фархелема
Шрифт:
— И те не интересовались, кто это за них делает? — спросил Итагаро.
— Не в их интересах было задавать лишние вопросы! Кто-то взял на себя их трудности — и ладно. А что нехорошо, нечестно — так с чьей стороны? Тех, кто принял их туда, учил их так — или кто поставил меня в такое положение?
— А автомобиль? — спохватился Джантар. — Если полиция потом нашла его? А там твои отпечатки, ворсинки с твоей одежды…
— Как раз на водительском месте, хотя я формально не должен уметь им управлять, — повторил Лартаяу. — Вот и придумал сначала версию, будто просто лежал там спящим — а потом развил в целую легенду: сидел в полубеспамятстве на водительском месте — на буксире за другим автомобилем; потом шёл с кем-то через лес; потом — много дней провёл в незнакомом доме, где мне с едой, возможно, давали препарат, подавляющий волю, чтобы поддерживать это полубеспамятство и безразличие ко всему, так что и не задумывался, где я, почему, и надолго ли; потом — снова куда-то шёл, но уже один, тоже не знаю, откуда и куда; наконец — очнулся рано утром на скамейке во дворе одного из зданий Колараафского университета… Ужасно, если бы на самой деле? Но мне надо было иметь версию, где я провёл это время! Да и сколько мог нелегально жить в подвале? Вот и пришлось рассказать всё это как свою историю, когда те студенты по своим каналам свели меня с Лумаорой Ияту… Независимый исследователь, физик, согласился усыновить меня на действительно достойных условиях, — объяснил Лартаяу для Джантара. — И тут уже пришлось восстанавливать подлинную биографию, особый режим — конечно, делая вид, будто я уверен в гибели всей семьи, и не помню тех наркоманов из пригорода Гаталаяри. Хорошо хоть, и они меня не очень помнили, так что потом не опознали — да и чиновники не смогли подтвердить, куда кого отдали. Наверно, самим было что скрывать… И что делать: пришлось согласиться на все эти загадки, неувязки, неточности, которые как бы дополнили собой легенду на пять месяцев моей жизни. Но само опознание — это был ужас. Представьте: войдут, увидят, узнают — что тогда? Но не узнали… Зато тех, которые оформляли усыновление — знаете, что больше всего удивило в этой версии? Что я вот так, как есть сейчас, шёл поздней осенью через лес, и не обморозился! Даже полуофициально поставили Лумаоре Ияту условие обо мне: пусть пока так без обуви и ходит до особого распоряжения. Сможет — значит, не врёт, так и было… А попробуй пойми эти шутки и полуофициальные слова людей, облечённых властью! Не знаешь же: насколько это всерьёз, как себя правильно повести, даже — не понять ли наоборот, а то будет хуже… А он — независимый, непризнанный исследователь, на свои средства строит дома экспериментальные установки для проверки фундаментальных физических констант, разных малоизвестных гипотез, связанных с энергетическими полями; и я уже взялся помогать ему в этом, а попутно фактически осваиваю полный университетский курс физики — так что лишний конфликт позволить себе не можем. Хотя без обуви — я и сам не против. Давно обратил внимание, что могу — и по снегу, в мороз. И если кто-то будет удивляться — всегда можно сослаться, кто так распорядился. Но вообще — эти договорённости при усыновлении: что запретить детям, куда их не пускать, как наказывать… И даже: покажите, как это будет… Или так — только с теми, кого считают ненормальными? Нет, но чтобы… прямо там же, ни за что, просто для пробы, демонстрации, проверки реакции на это… А я и так всегда удивлялся: по кодексу Зонгумада Третьего — было страшным позором для взрослых, они даже вешались, считалось — после такого вообще стыдно жить. А тут, детей — запросто! Я представить не мог… Легко отделались, что хоть ему не пришлось «демонстрировать» на мне такое. Без того — как в плену побывал… Но вот — казалось бы, всё устроилось… И вдруг — несчастный случай с одной из его установок. И надо срочно соглашаться — чтобы уже другой независимый исследователь, Сириола Убалури, взял меня к себе. Но этот — не более, чем пародия на того. Не серьёзный учёный, а беглец в бредовые идеи, которые отстаивает с упорством фанатика… Ладно хоть, живёт неподалёку… И опять же, куда деваться: делаю вид, будто соглашаюсь с его «великой мудростью», а сам мало что понимаю в физике. А то, если буду откровенен с ним на уровне моих действительных знаний — то просто не нужен ему как ученик и ассистент! И он ещё покончит с собой — поняв крах дела всей жизни, или захочет просто жениться, завести семью, детей — кто ему тогда я? Не родственник, не единомышленник… Но мне надо где-то жить! Хотя есть целый дом, который наследую к 20 годам от Лумаоры Ияту — но в том-то и дело: к 20 годам. А пока он как бы ничей, вернее, им тоже распоряжается Сириола Убалури. И тоже хочет строить там свои установки — но на таких бредовых принципах, что боюсь остаться снова и без имени, и без дома… Да и тяжело смотреть, как человек сходит с ума — но чем поможешь? Пока уговорили сдать дом вам на лето, — Лартаяу повернулся к Джантару, — но что дальше…
— Так вот чей дом… — вырвалось у Джантара. — И всё это меньше, чем за год… И ты ничего не знаешь о своей семье?
— Я пробовал искать по картам, — ответил Ратона. — Всякий раз откликается квартал посольств в столице Гимрунта. До Чхаино-Тмефанхии так и не добрались…
— И мне их так не хватает, — сказал Лартаяу, и от его вздоха у Джантара что-то сжалось внутри. — Но тут большая политика — а что в ней отдельная личность? Непонятно откуда взявшаяся старорежимная мразь ломает тебе жизнь за то, чей ты потомок в 13-м поколении, а сделать ничего нельзя…
— И по компьютерной сети не пошлёшь сообщение, — добавил Итагаро. — Неизвестно же — куда, на чьё теперь имя. А искать в сверхсекретных сетях — уже конфликт с законом, с международным правом. Вот положение…
— Но взрослому наверняка нашли бы возможность, — сказала Фиар. — А тут и непонятно: чего вправе требовать подросток, и что насколько нормально или ненормально по мнению самих взрослых? Если мы для них — не личности, а сырой человеческий материал, который можно доделывать как угодно: в любой семье, школе, интернате, приюте? Или… нас с нашим ранним развитием так смущает то, что для других в их детстве было в порядке вещей? И они никуда не бежали, никого не искали — просто смирялись с тем, как кто-то решал их судьбы?
— А проблемы таких, как мы — не должны понимать и в инспекциях, что созданы специально для решения детских проблем? — ответил Ратона. — Даже когда речь о здоровье и жизни? Вот и я: вдруг оказался не нужен с аллергией второй жене отца, и только тут узнал, что я ей — не родной сын; зато есть прадед со стороны родной матери, оказывается, умершей при родах — и меня отдают ему! А многие, кого до тех пор знал как родственников — чужие люди… Что, не шок — узнать такое? А потом, после смерти прадеда — опять вопрос, с кем жить… И отправили не к родителям матери, как надеялся, а уже к третьей жене отца, и главное, куда — в Арахаге! С такой аллергией — в Приполярье, где набедренной повязкой не обойдёшься! И была это даже не семья в обычном понимании… Он вообразил, что его священный, религиозный долг — собрать детей-сирот и воспитывать их. Получилось вроде целого приюта — как режимное, подневольное учреждение. Обстановка насильственного благочестия, перед едой читают молитвы, взрослые следят, чтобы никто ничего не получал больше других — а рост и вес тела у всех разный, так что младшие перекормлены, а старшие почти голодают — и ни компьютера, ни телевизора, ни каких-то серьёзных книг, можно просто отупеть… И тоже: почему высокомерно ведёшь себя с другими, которым, как и тебе, не повезло в жизни? А они в свои 7–8 лет — на уровне моих трёх-четырёх! Мало того: зная мою проблему, нарочно норовят коснуться какими-то тряпками, чтобы проверить, будет у меня реакция или нет! И даже спать привыкли в одежде, и всё, как нарочно, обито какой-то тканью, а у меня — отдельный крохотный отсек из голых досок, как у какого-то отверженного… Как таким людям доверяют чужих детей? Наконец его жена сама не выдержала — но дом был её… Он решил объединить свой приют ещё с другим, в Милирао — и пришлось с ними всеми ехать туда, к его уже четвёртой жене. А та вообще думала: аллергия — это блажь, от которой можно элементарно перевоспитать… Подговорила своих старших дураков, опутали меня какой-то тканью так, что не вырваться, и говорит: увидишь, с тобой ничего не будет. А ткань по цвету — точно как была школьная форма, наверно, тот же краситель! И началось: зуд, жжение по всему телу, поднялась температура… Я понял: пока до них дойдёт, что делают, всё будет кончено, — Ратона сделал короткую паузу. — А они стоят и смотрят. Нет, это не передать… Только успел им сказать: я перед отъездом отправил бабушке в Тисаюм письмо с вашим и старым, и новым адресом, так что вас найдут… — Ратона снова тяжело вздохнул. — А потом — вспышка света, тоннель… И там, на том конце, я увидел обоих прадедов: того, у которого жил раньше, и другого — и был ещё чей-то голос: если срочно не вернуть его назад, все его 90 лет выпадут из будущего, а это не только его годы… Во всяком случае, так помню. Хотя не знаю: 90 — это все вместе, от рождения, или уже от того момента… А очнулся — увидел над собой руку со скальпелем: уже собирались вскрывать в морге! Поняли, что живой, всё выронили, отскочили в стороны, стоят у стен и трясутся… А я тоже с перепугу и говорю: вы, что, живого покойника никогда раньше не видели? Оказалось — нет, такое чудо у них впервые, раньше покойники только мёртвые попадались. Хотя действительно, весь в этой сыпи, выглядел — вспомнить страшно… И прямо таким поехал уже сюда, в Тисаюм — а тех больше не видел, да честно скажу, и не интересовался. Но уж, надеюсь, никакую новую веру нигде за меня не обретут…
— Так то был не препарат от аллергии… — снова вырвалось у Джантара.
— Я не знал, как сказать вам всю правду, — признался Ратона. — Хотя и с препаратами бывало всякое. «Общественно значимый феномен»… И кому человек мешает тем, какой есть, почему надо насильно переделать, чтобы не смущал других? Что такого в коже, которую опасно раздражать одеждой? И чего хотели добиться — инъекциями, после которых тошнило, рвало, ломило в суставах? Чтобы мог ходить «как все» — в школу, где мне просто уже нечего делать? А что и насколько нормально по понятиям взрослых… Разве мы знаем, когда они неправы с нами даже по закону? И это же на почве собственного детства так решают, кто чего достоин из нас…
— Для них детство — обязательно дворовые банды, поднадзорное стадо одинаковых человеческих единиц, невозможность решать что-то самому, унизительная зависимость от старших, — согласился Минакри. — И даже если наших проблем и переживаний не способны понять сами — всё равно с наглой тупой малограмотностью во всём правее нас…
— Вот вам и единое человечество, — ответила Фиар. — Только для одинаковых, стандартных, готовых быть униженными…
— Благодеяние — только «простым» за счёт образованных, одинаковым за счёт отличающихся, — добавил Итагаро. — Так уж свойственно лоруанской идеологии, истории, культуре…
— Помочь только тому, кто примитивен или нравственно пал, — согласился Лартаяу. — А не пал, сохранил достоинство — как бы тебе ни было плохо, скажут: «Ты и так всё имел». Понимания достоин дебил, наркоман, вор — а подросток с чувством собственного достоинства только раздражает…
— И под кого хотят сравнять всех нас, — ответил Итагаро. — Чтобы каждый был малограмотен, запуган, просил о какой-то милости…
— А это «местное своеобразие»? — голос Минакри напряжённо дрогнул. — Возрождается только худшее, низменное — и служит для оправдания пороков и изуверств! Ведь что так входит в современную жизнь: эти шрамы на животе, публичная порка, племенные суды, фактически узаконена кровная месть, перепродажа бывших жён с дочерьми… — Минакри запнулся, будто преодолевая мысленную преграду. — И даже древние судебные испытания…
— На самом деле? — у Джантара внутри что-то как перевернулось от услышанного. — Сейчас, в 79-м веке?
— Сейчас… — подтвердил Минакри. — То есть ещё сразу, в 32-м году… И на самом деле огнехождение — редкий феномен, чаще всего врождённый! А они додумались, согласно древним легендам, погнать по горячим углям людей, заподозренных в колдовстве или оскорблении чего-то священного! Рассыпали эти угли дорожкой, сами стали всей деревней по обе стороны, чтобы никто не мог отскочить… Но это в легендах всё проходит так гладко: у кого сильнее ожоги, тот больше виноват! А на самом деле — просто падали от боли на угли, на них вспыхивала одежда… — Минакри вновь едва не сорвался на крик. — Такое «местное своеобразие»! Цивилизация кому-то плоха, а это — хорошо…
— И… ты это видел? — вырвалось у Джантара помимо воли.
— И уж вряд ли кто-то пошутил над моим незнанием местных обычаев, или я не так понял… Я же сам видел эту дорожку из углей, по ней что-то двигалось, потом — страшный крик, мечущийся сгусток пламени… А я тоже что-то не так сказал этим старейшинам! В 6 лет, в шоке отрыва от матери… И когда кто-то подошёл ко мне — думал: и меня сейчас поведут туда! Не знай я раньше про феномен огнехождения — наверно, сошёл бы с ума… Но когда-то уже было: схватил горячее, и не обжёгся. И всё равно, такого никому не пожелаешь… Хотя они сами обмерли, когда я ступил на угли — будто вправду не ждали. А я не сразу и понял, что иду по горячему, но такому, что идти можно — и только взглянув вниз, увидел: уже угли! И тоже не знаю, что со мной сделалось — стал хватать эти угли руками, и бросать куда попало — в толпу, в дома! А у них одежда и дома — из таких материалов, что только поднеси искру… Представьте, что там было. В той панике я и укрылся в автомобиле… кого-то из той соседней деревни, — со страшным, пронзительным взглядом продолжал Минакри. — Они меня там в куче каких-то вещей даже не заметили. И потом, в аэропорту, своим рассказом об этом подняли такой переполох, что помогло мне укрыться и в самолёте… С двумя другими самолётами, правда, было сложнее — но тоже обошлось. Хотя надо же было, никого ни о чём не спросив, ничего не перепутать — оба раза дождаться своего рейса, незамеченным взобраться на борт… Особенно — в Алаофе: ночь, аэропорт огромный, гул самолётов, машины, прожектора… А главное, любой взрослый заметил бы — что тогда? Но как-то обошлось. И вот наконец вы знаете всю мою тайну… А сам не уверен: действительно они собирались, не дрогнув, послать на такое судебное испытание ребёнка 6 лет от роду — или было что-то другое, решили поиграть на моём страхе — а в результате я сжёг чуть не всю их деревню? И теперь, как понимаете, если я тот самый Манагр Гманод — значит, и совершил такое сверхсвятотатство или сверхколдовство. От чего и скрываюсь за легендой о неизвестном происхождении, усыновлении, а тут ещё — взрыв в подвале, монастырь! Когда без того страшно касаться такого прошлого…
— И тоже, в чём ты виноват… — прорвался сквозь оцепенелую тишину голос Фиар. — Что, они думают, детская психика должна сносить всё?
— Но зато какие у нас у всех тайны, что приходится скрывать… — ещё с дрожью в голосе ответил Минакри. — На чём держится наш особый режим, и сама наша свобода. И велика ли надежда, что кто-то поймёт: каково пришлось, чем рисковали…
— Мальчики, но не притягиваем мы к себе эти случаи… или не создаёт их нам кто-то специально, искусственно? — вдруг предположила Фиар. — Раз не можем быть «как все»? А к таким — какое отношение: объели планету, хотим слишком многого, не знали чьих-то трудностей, лишений… Даже за особые проблемы — какая-то тупая ненависть…
— Это, наверно, уже слишком, — ответил Минакри. — Просто с нами поступают, как, по их мнению, и надо — с детьми. Мы не знаем, что лучше, а что хуже, с нами нельзя вести дела честно, можно строить всё на лжи, подлости — для себя оправдываясь, что когда-то поймём, и будем им благодарны. И их самих, мол, тоже так воспитывали, и только этим сделали из них людей. Здоровых, выносливых, тупых, с этой примитивностью, бедностью интересов, готовностью приспособиться к чему угодно, презрением ко всякой необычности… А наши истории — ещё в пределах той ненормальности, что считается нормой. Ты же говоришь: другие просто смирились…