Чтение онлайн

…Хотя ещё за несколько веков до рождения Джантара (точнее сказать трудно: в разных исследованиях, исходя из динамики разных факторов, называли сроки от 300 до 600 лет) человечество Фархелема постепенно, незаметно для себя стало выходить на новую ступень развития. На смену случайному, пассивному накоплению отдельных знаний — приходила классификация, систематизация, активный поиск недостающих звеньев, всё более сопровождавшийся развитием экспериментальных методик познания мира: сперва стремились лишь выявить закономерности «видимой», непосредственно воспринимаемой реальности — но постепенно стало возможно овладеть и знанием, выводившим мысль человека за пределы, поставленные самим чувственным восприятием, включая и доступное не всем экстрасенсорное. И сам прогресс технологии, оказывая обратное влияние на развитие науки, расширял область наблюдений, экспериментов — в которых открывались ранее неведомые силы природы, уровни строения материи, и это так расширяло и усложняло схему Мироздания, порождало такие новые способы осмысления реальности, что с этим, казалось, ни в какое сравнение не шла вся древняя мистика. И пусть, с другой стороны, так подтверждались давно известные догадки и прозрения тех феноменальных экстрасенсов, что и прежде умели воспринимать клеточный и даже молекулярный уровень строения материи — но в том-то и дело: это были уже не отдельные, эпизодические и трудновоспроизводимые наблюдения, а регулярные и достоверные, воспроизвести их мог каждый, обладая соответствующей техникой! И многое, что веками было тайным, мистическим — становилось явным, входя в практику в виде новых открытий, изобретений — и уже обыденностью для новых поколений стало электричество, радиосвязь, телевидение, а затем — и клеточное строение живой материи, и молекулярные основы наследственности, и глубинная структура атома; и снова в области техники — магнитная запись информации, полупроводники, компьютеры и целые их сети…

Но и тут не всё было просто. Ведь о многом из вновь открывшегося, что требовало осмысления, ни в каких древних текстах ничего в явном виде не говорилось — и это стало порождать серьёзные сомнения. А были же среди них такие, что по традиции считались откровениями «людей дальних миров», ещё на заре сознательной истории фархелемского человечества сумевших преодолеть межзвёздные расстояния (которые, измеренные вновь открытыми способами, оказались ошеломляюще огромны, даже если сравнить с расстояниями до соседних планет — также «выросшими» в несколько раз от того, какими считались ранее)! Но как могли они, столь мудрые и могущественные уже тысячелетия назад — тогда же не знать того, что открылось самим фархелемцам посредством куда более простых технологий? И всё же в текстах, традиционно принимаемых за их откровения, ничего этого не было…

Но особенно потрясло человечество Фархелема, кажется, и не это — а то, что, когда на волне бурного прогресса техники в странах Южного континента стал пробуждаться интерес к исследованию (и, по сути, открытию для себя) самой планеты, не ограниченному более лишь отдельными отрывочными сведениями о населённом полудикими племенами Экваториальном, и ещё более скудными — о далёком, почти безлюдном и совсем мало посещавшемся в древности Северном, и туда стали снаряжать уже систематические исследовательские экспедиции, ставшие затем всё более углубляться в неизведанные прежде океанские просторы в поисках всё новых и новых дальних островов — очередная такая экспедиция, имевшая целью уже кругосветное плавание, вместо этого вернулась с вестью о преградившем ей путь целом континенте, существование которого не следовало ни из каких преданий и хроник — по крайней мере, широко известных. И пусть сам континент (как определили последующие морские экспедиции, а с изобретением авиатранспорта подтвердили ещё два стратосферных полёта, и один — с высадкой части экипажа дирижабля) оказался чрезвычайно гористым, исключительно труднодоступным по всему периметру, и потому практически бесполезным в плане заселения и освоения людьми — но всё же это был не остров, а именно большой континент, о котором во всех известных издревле мифологических схемах сотворения мира никак не упоминалось. Даже напротив, в некоторых прямо говорилось: «Суши за морем на Западе изначально нет» — потому никто и не ждал встретить континент в той части планеты, где не думали найти даже малых островов. А ведь эти схемы претендовали, ни больше ни меньше — на объяснение всего Мироздания, начиная с самого сотворения! И теперь получалось: этот континент, согласно им, не был сотворён вместе с остальной Вселенной! Его не должно быть — но он был! И даже более того: когда стали разбираться, в некоторых мифологиях не нашлось ничего определённого и о Северном…

Но человечество Фархелема недолго пребывало в смятении. С ростом суммы знаний о мире всё более менялись и общие умонастроения: всё очевиднее становилось, сколь многих не только научных, но и нравственных истин не содержали учения, традиционно принимаемые за средоточия древней мудрости. Стал падать их авторитет уже и как морально-этических доктрин… Ведь за сотни, тысячи лет — они так и не привели к коренному совершенствованию жизни общества, или хотя бы решению каких-то его проблем. Войны, несовершенство законов, имущественное и социальное неравенство людей — всё это существовало как бы параллельно им, даже по-своему освящаясь ими, а все попытки воплотить их идеи и предписания на практике — заканчивались, как правило, созданием малочисленных сект, общин, и лишь изредка — крупных государственно-политических образований, да и то человек в них тяготился навязанными ему предписаниями, и был скорее несчастен, чем счастлив… История Фархелема знала разные утопии: и имущественное равенство с полным отказом от личной собственности, передачей её в общинную (Вохрила Второго), и уход в дикую природу(Вохрила Третьего), и мелочную регламентацию всех сторон жизни личности и общества на основе «единственно правильного» образа мыслей (Занклу-Хартвеса) — но всякий раз это оказывалось не принято основной массой общества. Либо оставалась устойчивая, но малочисленная группа последователей, либо дело кончалось тихим упадком или социальным взрывом — но ни разу так не был найден путь, приемлемый для больших масс людей, и в дальнейшем всё новые подобные поиски лишь умножали смятение и раскол. Оставалось прийти к выводу: ничего сверх уровня знаний и представлений самих древних фархелемцев, эти учения не содержат… Было, впрочем, и мнение, что действительно великие откровения — это не те распространённые мифологии, их и поныне хранят в тайных обителях, а широкое хождение имеют лишь профанации и подделки — но и оно не вызывало уже особого интереса. Тайные знания были практически недоступны, о самих их хранителях ходили лишь смутные догадки — но всё шире распространялось новое научное знание, обществу требовалось всё больше образованных людей для практической работы, а не пребывания в лоне тайных организаций, да и сама перспектива провести жизнь где-то в отрыве от так много обещающей и успешно развивающейся цивилизации мало кого вдохновляла… И именно народы чхаино-каймирской расы — которым и прежде не была свойственна особая закрытость «людей знания» от общества, как у других народов, и образ мышления был скорее философско-космологическим, а не нравоучительно-мифотворческим, ориентируясь на постижение реальности, и устройство жизни согласно ей, а не конструирование предвзятых отвлечённых мифологических схем — как-то легче других воспринимали всё новое, и находили своё место в меняющемся мире…

Новая, техническая цивилизация создавалась стремительными в сравнении со всей предыдущей многотысячелетней историей темпами — и радость осознания вновь обретённой мощи и мудрости переполняла человечество Фархелема. Развитие технологии в самом скором времени обещало удовлетворение едва ли не всех человеческих потребностей: как старых, извечных, так и новых, порождённых самим прогрессом и вовсе неведомых людям прежних времён. Населённая часть планеты покрывалась всё более густой сетью скоростных транспортных путей и линий связи, всё надёжнее соединявших её даже самые отдалённые точки. Неожиданно близким стало казаться и решение тяжёлых социальных проблем, веками довлевших над человечеством Фархелема: ожидалось, что в ближайшее время может быть покончено с нищетой, отсталостью, всеми формами неравенства, тяжёлым физическим трудом, многими опасными болезнями, значительно возрастёт продолжительность жизни человека и её качество, на повестку дня встанут вопросы полного устранения угрозы войны, ликвидации армий, государственных границ и репрессивного аппарата — настолько человек нового времени казался уже и духовно, морально превосходящим человека прежних времён, не обладавшего новым научным знанием, и не имевшего доступа к древнему тайному… Основой идейных поисков, доминантой общественной мысли становилось: всякий человек должен быть обеспечен необходимым для самореализации на общее благо. Поднимался вопрос о новой всечеловеческой идеологии, что снимет все прежние ничем не оправданные барьеры между людьми, странами, народами, сбросит груз устаревших обычаев и представлений, которые, веками довлея над умами людей, порождали взаимное непонимание и вели к бессмысленным конфликтам. Начала формироваться система международного управления человечеством, которое с развитием средств массовой коммуникации всё более становилось единым целым. Существовали уже и планы совместного освоения океанского шельфа, создания транспортных систем для полётов за пределами атмосферы планеты, а в дальнейшем — и к другим небесным телам (начиная, естественно, с Тарменеха — спутника Фархелема)… Перспективы открывались такие, что захватывало дух, и порой даже едва верилось, что это должно стать реальностью ещё при жизни нынешних поколений — но все планы выглядели конкретными, и даже указывались приблизительные сроки их осуществления. И пусть на практике не всё шло гладко, случались ошибки, порой трагические: эрозия почв на больших площадях от неумеренно интенсивной обработки, прорывы плотин, обрушения строительных конструкций из новых, с неизученными свойствами, материалов — но и из них человечество Фархелема, казалось, извлекало лишь положительный опыт. Проблем и трудностей никто не скрывал, они обсуждались открыто, и никто не думал называть уже достигнутый уровень близким к идеалу. Идеалы виделись в будущем — и каждое новое поколение, сформированное в эпоху новых достижений прогресса, должно было создавать и всё более совершенное общество. Пока же — не была полностью преодолена угроза войн, во многих странах (особенно на Экваторе) ещё сохранялась ужасающая бедность и отсталость, к тому же им угрожало перенаселение, не была снята проблема промышленных отходов, осталось немало противоречий между обновляющимся сознанием общества и анахронизмами его устройства, законов — и решать эти проблемы предстояло уже поколению Джантара…

И Джантар как-то даже не задумывался, что уж сразу учился читать по книгам и журналам на разных языках: ведь, кроме родного улфаонтского и близкородственного ему чхаинского, надо было освоить ещё и совсем непохожий на них лоруанский — для учёбы в школе. И пусть даже он не мог не видеть, как сам отличался внешне от большинства населения Керафа — создавалось единое человечество, где никто не мог быть лучше или хуже лишь по таким признакам… И он, чувствуя себя представителем не какой-то особой группы или социального слоя, а именно единого человечества — готовился получить образование, чтобы работать на общее благо и общие цели. Тем более, часто повторялось — и невольно западало в память: чтобы жить в технической цивилизации, строить и развивать её дальше — нужна серьёзная основательная подготовка…

Но что казалось Джантару само собой разумеющимся: ни он сам, ни оба его старших брата — Кинтал и Тайлар — не имели никаких дел с так называемой «системой дошкольного воспитания», что и считалась самой первой ступенью подготовки человека к жизни вообще, и конкретно — в современной цивилизации. Всем троим, развивавшимся быстрее большинства сверстников, столь явно нечего было делать в ней — что Джантар не мог представить (и с немалым удивлением узнал потом), какого труда стоило родителям где-то доказать: они сами могут дать детям за счёт домашнего образования гораздо больше, чем эта система, рассчитанная, похоже, лишь на вовсе отсталые семьи! Правда — и Кинтал, а затем и Тайлар, мало рассказывали ему о своей учёбе, и потому он тоже слабо представлял, что ждёт его в школе, зная это лишь из книг и журналов. И с каким же недоумением узнал, чем была школа в действительности…

А что он «не такой, как все», не часть среды, где оказался — ему пришлось понять практически сразу же… На всю группу он был единственным каймирцем — и вообще кроме него, Кинтала и Тайлара, в школе их были буквально единицы, в старших группах, да и те лишь изредка, ненадолго, появлялись в школе (причину он узнал потом), основную же массу составляли лоруанцы и уиртэклэдцы, изъяснявшиеся даже и не литературно правильным лоруанским языком, а странным диалектом или жаргоном (незнание же уиртэклэдского — вовсе сделало его объектом насмешек)… И в этой ученической среде — постоянно разыгрывались дикие, непонятные страсти; разговоры сводились к нечестности при выполнении заданий, дракам между собой и наказаниям дома; во всём царил культ грубой силы, причастности к тёмным и запретным сторонам жизни, пороки и обиды были предметом своеобразной гордости, а стремление к правде и справедливости — презиралось; поражала сознательная жестокость к тем, кто заведомо не мог защитить себя; то и дело пропадали или приводились в негодность чьи-то вещи — а на взрослых рассчитывать не приходилось: они не желали ни в чём разбираться (кроме разве случаев, где были затронуты уже их интересы — и тогда с той же поражавшей Джантара суровостью обрушивали гнев иногда на вовсе невинных, не утруждая себя выяснением конкретной вины каждого). Сама же учёба — началась почему-то с нуля, уровня полной неграмотности, элементарных начал чтения, письма и счёта, и это — что особенно удивляло Джантара — считалось нормальным для прошедших «систему дошкольного воспитания»! Он видел, с каким трудом, через многократное повторение изматывающих однообразием заданий, они осваивали чтение и письмо лишь на одном языке — хотя сам свободно читал уже на трёх, а теперь осваивал четвёртый, уиртэклэдский… Что же эта «система» дала им? И что должен был делать в школе сам Джантар, зачем повторять элементарное — да ещё в такой обстановке и таком окружении? Но какую бурю возмущения вызвала попытка Джантара поставить перед учителем этот вопрос… Так ему впервые дали понять: в нём видят не личность, не будущего работника на благо всего человечества, проходящего серьёзную подготовку к жизни — а какое-то низшее, неразвитое существо, всё равно не способное понять истинный смысл того, как с ним поступают и чего требуют, и потому без права иметь об этом своё мнение. «Знания — это ещё не всё, надо понимать жизнь, уметь вести себя в обществе, и не считать себя лучше других», — так закончил учитель свою гневно-сумбурную тираду, и Джантар хорошо запомнил эти слова… То есть, «понимание жизни» и «умение вести себя в обществе» могло сформироваться у него (как и всякого ученика) — лишь через постоянные столкновения с грубостью, несправедливостью, одни и те же задания ученикам с разными способностями и подготовкой, сведёнными в группы по признаку года рождения (где эти задания, нередко оскорбительно примитивные для одних, были едва посильны другим), да ещё, видимо, черeз то, что если отставание в учёбе встречало хоть некоторое снисхождение, то к неудачам в спортивных и трудовых заданиях отношение было строже — и как раз для Джантара это стало особенно серьёзной проблемой. Он, на вид здоровый и стройный (как впрочем, практически все каймирцы) — с раннего детства был малоподвижен, не испытывал тяги к сбросу, выплеску излишних физических сил, да и сам спортивный азарт первенства в борьбе чисто физических качеств был ему чужд и непонятен — но в этом его и не желали понимать. Обществу требовались «физически развитые» люди — и именно это было едва ли не главным во всей подготовке младших школьников, овладение же сколько-нибудь серьёзными умениями и навыками отодвигалось на потом, в туманную даль старших групп… И при этом ученикам постоянно твердили: они пока ничего не дают обществу, а только берут от него; они — не самостоятельные личности, а лишь их заготовки, сами ни на что не способные, и потому должны быть благодарны взрослым за то, как те о них заботятся, помогая стать полноценными людьми. Но «помощь» и «забота» была весьма своеобразной…

Взрослый, как полноценная личность, имел право на какие-то человеческие черты, особенности, слабости, мог бывать больным, усталым, что-то забыть, не знать, не уметь, не хотеть, в конце концов — с ученика же, как с «заготовки человека», можно было требовать на пределе его способностей, не снисходя ни к каким обстоятельствам жизни. Взрослый мог быть в чём-то неправ, ошибиться, оговориться, и на это ему указывали вежливо и тактично — такой же промах ученика становился предметом осмеяния, позора, унижения совершённой ошибкой. Взрослый мог позволить себе расслабиться, отвлечься, о чём-то задуматься — ученику следовало быть всегда собранным и готовым ответить: почему что-то не так в его поведении, внешности, он не так на кого-то посмотрел, не поприветствовал незнакомого взрослого (с которым, по мнению другого взрослого, должен был быть знаком)? Взрослый в любой критической ситуации мог струсить, сбежать, позвать на помощь, и общество отнеслось бы к этому с пониманием — для ученика же апеллировать к помощи взрослых или пытаться «по-взрослому» решать свои дела было позором, он должен был рассчитывать лишь на свою силу и ловкость, будто вправду был низшим существом, живущим по иным, не человеческим законам. Взрослый в любом разговоре мог свободно демонстрировать свой уровень знаний, не опасаясь, что на него с целью некой проверки тут же будет возложено дополнительное задание с требованием выполнить к такому-то сроку — c учениками случалось и такое. Среди взрослых худших не ставили в пример лучшим, успехи в интеллектуальной деятельности не противопоставлялись успехам в спорте и физическом труде, взрослый, наконец, мог прямо заявить, что при своём положении в обществе не обязан иметь с кем-то дело — в школе же выполнение общего задания вполне могли возложить на психологически несовместимых учеников, и ответственность за срыв нёс тот, кто не сумел повлиять на напарника. Взрослый мог брать в школьной библиотеке любую литературу, и его никто никак не контролировал — ученикам же старших групп из-за недостатка информации в учебниках приходилось брать дополнительную литературу просто по необходимости, но многого на руки не выдавали, разрешая читать лишь там, на месте, и персонал ревностно следил, чтобы ничего не прочли сверх «положенного», так что книга, пусть чисто случайно раскрытая не на той странице, сразу оказывалась вырванной из рук. И совсем что-то оскорбительно-издевательское получалось с той же физической закалкой: ей никак не способствовала тяжёлая и неудобная школьная форма, под которую иногда на свой страх и риск надевали не всё полагающееся нижнее бельё (а полагалось почему-то двуслойное) — но даже в дни, когда не было спортивных или трудовых занятий, и никто не ждал, что это будет замечено при переодевании из одной формы в другую, вдруг устраивались унизительные «проверки гигиенического состояния учеников» с последующей фиксацией выявленных «нарушений» в школьном досье каждого. И всё это, вместе взятое, рассматривалось почти как священный долг школьника перед старшими, в чём он не имел права сомневаться, иначе — что учителя не стеснялись говорить в присутствии самих детей — те либо могли вырасти избалованными и изнеженными, либо наоборот, начать сбиваться в преступные группировки… Того же, о чём знал Джантар из книг и журналов: специализации по интересам, работы с современной техникой, серьёзных самостоятельных исследований, по крайней мере в старших группах — ему, оказывается, никто и не обещал! Читал-то это он — о Чхаино-Тмефанхии, а город Кераф вместе с Каймирским перешейком и полуостровом Каймир относился к совсем другому государству — Соединённой Лоруане. Где важнее всего считалось — не подготовить ученика в самостоятельной жизни, а постоянно контролировать поведение, занять чем-то его время, чтобы иначе, хоть немного оставаясь наедине со своими мыслями, он не стал склоняться ко злу… И стало быть, такой путь — униженного невольника, учившегося под надзором — ему предстояло пройти, прежде чем он станет полноценным человеком, достойным решать задачи нового времени? И во «взрослой» жизни, получалось, ценился лишь тот, кто сумел выдержать 12 лет такой учёбы, не сойдя с ума?.. Но увы, пока что он, фактически самый способный в группе, скатывался в учёбе на далеко не передовые позиции — из-за постоянной, никак не проходящей усталости. А ведь в старших группах нагрузка была ещё больше, были предусмотрены трудовые повинности по обслуживанию школьного здания, а в дальнейшем — и просто в качестве малоквалифицированной рабочей силы где придётся, порой с выездом за город, и сверх того ещё походы и «занятия на природе»… И хотя Джантар знал о подобном и раньше — теперь, увидев лоруанскую школу изнутри, не мог без тревоги думать, что будет, когда в том возрасте окажется он сам. И родители не могли не думать об этом — и всё чаще в их разговорах стали звучать слова «особый режим»…

Да, была и такая возможность: перевод ученика на особый, облегчённый режим учёбы. Но легко ли было родителем решиться на такое — зная, что в общественном мнении это как бы показатель неполноценности, привилегия презираемых, с кого нечего взять — а потому и за перспективы такого ученика после школы поручиться трудно? Как впрочем, и трудно было добиться самого перевода на особый режим: ведь скорее им предложили бы какой-то интернат для больных детей, а туда вовсе мало кто хотел попасть — это была та же школа, но где ученик и жил постоянно, не имея возможности хоть ненадолго уйти куда-то, и перспективы после выпуска были ещё незавиднее. И наверняка в каждой школе было немало учеников, изо всех сил пытающихся соответствовать образу «физически развитого», хотя очевидно было, что им так не удержаться все положенные 12 лет — а родители ничего не предпринимали, опасаясь сломать их судьбы. И кто знает, сколько бы пытался держаться и Джантар — если бы не тот случай…

Джантар и много времени спустя не мог без содрогания вспоминать день, когда, вдруг потеряв равновесие на спортивных занятиях, упал посреди школьного двора — и с ужасом понял, что не может ни подняться, ни даже толком объяснить, что с ним происходит. И руки, и язык с трудом слушались, звуки сливались в неясный шум — а другие ученики, собравшись вокруг с туповато-шальными выражениями лиц, грубо дёргали его за руки, учитель тоже кричал что-то неразборчивое (насколько удалось в какой-то момент разобрать, требуя «прекратить притворяться»), но ни у кого не возникло мысли, что Джантару требуется медицинская помощь — и чем могло кончиться, если бы Кинтал (уже в перерыве между занятиями случайно) не оказался рядом, и, узнав известные ему из литературы симптомы расстройства мозгового кровообращения, на свой страх и риск сбежал с занятий, чтобы остановить, к счастью, как раз проезжавший рядом автомобиль медицинской службы… Потом учителя возмущались, почему не сказал в первую очередь им — но ведь учитель, оказавшийся неспособным распознать те же симптомы, и сам был рядом, да и о степени доверия учеников к учителям этот случай как-то свидетельствовал… Тут уж решение было принято — и, пройдя соответствующее обследование, он продолжил свой второй учебный год уже на особом режиме: вовсе не посещая занятия, лишь продолжая числиться в своей школьной группе, и сдавая проверочные работы по итогам учебного полугодия и года. А главное: наконец вновь было время для самостоятельного чтения и размышлений над прочитанным, свободных от всеподавляющего школьного контроля — и, как ни парадоксально, он смог продолжить образование, прерванное из-за необходимости посещать школу! Но увы, родители не могли добиться того же для Кинтала и Тайлара (наверно, требовалось очень серьёзное медицинское и юридическое обоснование) — и им приходилось довольствоваться кратковременными разовыми пропусками по болезни. И Джантар видел — как трудно им, как много они теряют из-за хронического переутомления и недостатка свободного времени…