Чтение онлайн

Хотя и самому Джантару особый режим предоставлялся на полугодие — а затем приходилось продлевать по итогам специального обследования, вновь и вновь подтверждая факт, что он нездоров для «обычной» учёбы, но и не так болен, чтобы отправиться в интернат. Обстановка на обследованиях была тяжёлой и угнетающей: постоянное чувство балансирования на грани между «обычной» школой и интернатом, тревожное ожидание итогов, ужас и потрясение соскользнувших с этой грани в сторону интерната, унылое разочарование тех, кого ждала «обычная» школа — не говоря уж об унизительности некоторых процедур самого обследования, и вынужденной демонстрации каждым из соискателей своих физических и психических недостатков перед другими. Ведь там почему-то бывали собраны вместе дети разного возраста, уровня развития, и главное — с самого разного характера проблемами, из-за которых претендовали на особый режим или рисковали угодить в интернат. Всё же Кинталу и Тайлару — при всех трудностях в учёбе — не приходилось время от времени оказываться среди всевозможных мутантов, хронически больных, отстающих в развитии, и прочих физически и психически дефектных школьников, которых иногда пугали сама внешность и поведение друг друга, и где особенно неуютно чувствовали себя немногие в общем серьёзно не больные дети, тоже по разным причинам оказавшиеся претендентами на особой режим. Но выбирать не приходилось: альтернативой была судьба «обычного» школьника, уже едва не стоившая ему жизни… И всё же, видя, как складывается его судьба, Джантар не мог не задуматься: почему он, казалось бы, достойный иной участи, вынужден раз в полгода оказываться среди несчастных, чья полноценность как будущих взрослых уже теперь подвергается сомнению — и, обладая знаниями в чём-то уже сверх уровня старших групп, претендовать на послабления, доказывая, что ему не по силам пройти обычную программу младших? И почему, если человечество Фархелема взялось строить совершенное и справедливое общество — жизненный путь его строителя должен иметь такое начало?..

…На обследовании они и познакомились… Итагаро Ларакадона переехал в Кераф совсем недавно — и у него были те же проблемы. Несмотря на лоруанское имя и фамилию, он по всему был скорее каймирцем, и родным языком считал улфаонтский. Правда, он мало рассказывал о своём прошлом — и Джантару осталось предполагать: его новому знакомому довелось пережить что-то, чем он не хотел делиться. (Лишь потом Джантар узнал: Итагаро пришлось много ездить по стране из-за особой секретной работы родителей на объектах разных родов войск — но подробностями он по-прежнему делился неохотно, а Джантар не настаивал, надеясь: со временем Итагаро расскажет, что сочтёт нужным.) А особый режим ему достался с формулировкой, ещё худшей, чем у Джантара: не «физическая слабость», а «слабость нервной системы» — хотя Итагаро сам не мог понять, в чём его «слабость». (Джантар же, наоборот, ощущал в нём силу, твёрдость, готовность дать отпор грубой попытке вторгнуться в его внутренний мир — что наверняка и было связано с прежним жизненным опытом. Или, по вывернутой логике взрослых, это и было «слабостью»…) И оба — с первой же встречи почувствовали, как многое их объединяет: тяга к знаниям, широта и глубина интересов… Но в отличие от Джантара, ещё не сделавшего определённый выбор в жизни, Итагаро уже определился: его увлекали физика элементарных частиц и полей, сложная электронная техника, кибернетика, информационные процессы — и увы, особый режим ставил перспективы образования в этой области под вопрос… И примерно тогда же Джантар познакомился с Фиар Балхарт — тут уже благодаря знакомству родителей по работе, а то, хотя и она была на особом режиме, обследования проходила в другой, женской детской больнице (в Лоруане детские учреждения, в отличие от взрослых, делились на мужские и женские). И у неё была та же проблема, что у них обоих: опережая в развитии большинство сверстников, да ещё обладая задатками целительства, она не выдерживала изматывающей школьной учёбы, а свои способности на совсем уж специальном обследовании подтвердить почему-то не смогла, и особый режим ей был определён тоже по «слабости нервной системы». Так их оказалось уже трое — поставленных в, казалось бы, парадоксальной ситуации, когда подросток, превосходящий средний уровень, не мог подтвердить свою ценность для общества, и даже напротив, считался уступающим большинству сверстников из-за невозможности тупо нести примитивные рутинные нагрузки и довольствоваться чьим-то скудным духовным уровнем. Взрослых шокировал подросток, не меньше их образованный и не менее серьёзно, чем они, рассуждающий, его не были готовы допустить к тому, что соответствовало его действительному уровню, возмущались, что он не хочет вести себя так, как кто-то в его возрасте — и с этим следовало войти в новое, более совершенное общество?..

Однако чем больше Джантар размышлял над этим, пытался вникнуть в окружающую его жизнь, разобраться в ней (сперва по литературе, что считалась детской, а затем, всё более разочаровываясь — и по «взрослой»), тем больше росло его недоумение по поводу перспектив, недавно представлявшихся такими радужными… Ни о каком более совершенном обществе, скором освоении океанского шельфа и космическом взлёте человечества Фархелема — речь будто уже не шла. Наоборот, всё откровеннее утверждалась несостоятельность многих прежних оптимистических прогнозов. Вдруг стали говорить о том, что ресурсы планеты не безграничны, а их разведанные запасы — меньше, чем ожидалось; население быстро растёт, а производство продовольствия за его ростом не поспевает; многим людям всё ещё недоступно самое необходимое (или по крайней мере то, чем давно обладают другие); надежды на удешевление производства многих товаров не оправдались — так что, по логике, и было уже не до скорого выхода в космос. Правда, что-то было неладно и даже вызывало протест: ведь нигде толком не разъяснялось, какие именно проблемы не удаётся разрешить за счёт любых новых технологий, и что за «не имеющие необходимого» вдруг объявились в одной из самых богатых и благополучных стран планеты. Тем более, казалось, были известны уже пути решения продовольственной проблемы: освоение ресурсов океана; массовое строительство фитотронов с регулируемым световым днём и спектральным составом освещения; выращивание в биореакторах культур отдельных клеточных масс; намечались уже и исследования в области прямого химического синтеза белков, и применения мутагенов для ускорения селекционных работ — но и тут всюду вставали загадочные тупики, связанные то ли с дороговизной неких первоначальных затрат, то ли с психологическими барьерами. Нагнетался страх перед якобы могущей возникнуть «неестественной для человека средой обитания» с неизбежным отрывом от «извечной нравственности»; перед новыми, искусственно выведенными, опасными формами жизни; в бедности бедных стран — обвинялись богатые, где человек якобы испорчен цивилизацией и потому глух к проблемам бедных; но выхода не предлагалось никакого: всё лишь сводилось к тому, что производство и прикладная наука обманули ожидания общества, не дав чего-то обещанного, а фундаментальная наука увлеклась дорогостоящими проектами по достижению малореальных, малопонятных и мало кому нужных целей — и почти с очевидностью следовал вывод: надо отказаться от исследований, которые не обещают немедленных практических успехов, и сосредоточиться на удовлетворении «насущных нужд простого человека»… Впрочем, вскоре стали высказываться и новые сомнения: нужна ли вовсе человечеству Фархелема столь развитая промышленность, учитывая ограниченность ресурсов планеты — и в чём ценность научного знания, если оно всё более становится непонятным «простому человеку», отрывается от «насущных нужд», не даёт ответа на «самые главные вопросы» (какие — оставалось загадкой, они нигде не конкретизировались)… А общее впечатление складывалось такое, будто кто-то не мог чётко сформулировать беспокоящие его проблемы, но считал своим долгом выплеснуть эту тревожную неопределённость на страницы прессы, и через неё — в умы возможно большего числа людей. Ведь жалобы шли буквально на всё: и на неудовлетворённость конкретных материальных потребностей; и тут же — на переусложнённость насыщенного техникой мирa; и — на бездуховность общества, отсутствие в нём не то какой-то веры, не то лидеров, которые должны его куда-то повести; и — на чрезмерное внимание к «исключительным талантам», принижающее опять-таки «простого человека»; и — на испорченность самого современного человека техникой и его отрыв от природы; хватало — и вовсе невразумительных, сумбурных, явно не материального, но и не духовного плана, претензий вообще непонятно чем обделённых людей; ну и конечно — не было забыто молодое поколение, которое, как всегда, обвинялось во всех мыслимых и немыслимых пороках, и злостном противодействии старшим в их искоренении. Но теперь это обретало уже иной — не туповато-ворчливый, как прежде, а грозно-обличительный характер, и едва ли не планетарный масштаб: молодое поколение как бы хотело взять слишком многое с уже катящейся к какому-то бедствию планеты, с её без того скудеющих ресурсов! И соответственно стали подаваться в «детской» прессе привычные излияния старших о собственном детстве: как они довольствовались малым, покорно сносили несправедливость тогдашних старших, позволяя себе пакостить линь сверстникам — и едва ли не потому в первую очередь и стали впоследствии тем самым «поколением победителей» и «поколением строителей великой державы». (То есть — уже само право на оценку состояния современной цивилизации получал лишь тот, кому в ней плохо; а на мнение по проблемам нынешнего детства — тот, кто убого или недостойно прожил своё?) И всё это вырастало почти до мифологических масштабов в плане смятения непонятно перед чем и ожидания непонятно чего… И в том же плане вскоре пошли в ход всевозможные промышленные, транспортные и прочие катастрофы — из которых даже не сразу выделился номером первым, символом из символов, взрыв дирижабля со всей экспедицией в небе над Западным континентом, в своё время не вызвавший заметного резонанса, так как мало освещалась в прессе сама экспедиция. (А вот чисто природные катастрофы — равно как успехи технической цивилизации в борьбе с ними — почему-то никак не шли в зачёт, ничего не символизировали. Основной акцент был — на ошибки человечества, разума, оторвавшегося от каких-то «тылов»…)

А временами — доходило вовсе до абсурда… Например — когда упор вдруг стал делаться на бесплодность попыток детского творчества (по крайней мере в областях, очевидно выходящих за пределы школьной программы), и «детская» пресса стала изобиловать примерами ошибок, просчётов, несчастных случаев в итоге «преждевременного самоутверждения» (причём подавая так, будто подобное никогда не случалось в работах и поисках взрослых). Но думал ли кто-то о конкретных подростках — которые, возможно, разуверившись под давлением такой пропаганды в своих силах и способностях, бросали начатые дела, отказывались от планов — и что, возможно, теряло на этом человечество?..

…Тогда Джантару и встретилась та газетная публикация якобы случайно найденных чьих-то детских дневников… Правда, и он уже не помнил всего: ту газету видел лишь раз, а потом она почему-то не сохранилась. Но он помнил — как, едва просмотрев первые (наивные, чисто личные, касавшиеся школьных, ученических проблем, и вряд ли вовсе для постороннего глаза) фрагменты, сосредоточился на последующих, по серьёзным вопросам… с комментариями к ним будто какого-то дурака или сумасшедшего!.. Речь шла о том, что закон и государство не столько защищают личность, сколько подминают под себя, заставляя действовать вопреки убеждениям и чувству долга, чтобы не нарушить статью закона, оказавшуюся неспособной предусмотреть конкретную жизненную ситуацию — и тут же это объяснялось… отрицательными личными качествами автора дневников: якобы слабостью, трусостью и склонностью к правонарушениям! В другом фрагменте — на попытки дать определение понятия «разумное существо» и сформулировать его основные права — следовало возражение: тогда уж наряду с правами надо определись и обязанности (и даже предлагалось, какие — но тогда… в одном ряду с основополагающими правами на личную безопасность в среде других разумных, и возможность реализации жизненного предназначения на общее благо — оказывались «обязанность получить школьное образование», «обязанность трудиться», и даже «обязанность помогать старшим по дому» — нелепости чего кто-то, готовивший публикацию в припадке морализаторского скудоумия, не заметил)! И сами формулировки: «права разумного существа признаются за всяким существом, обладающим достаточно развитым интеллектом и самосознанием, которое признаёт эти права за другими существами того же статуса, наделёнными теми же правами и признающими их, в свою очередь, за ним»; и «аргументы силы против разумных или предположительно разумных существ могут быть применены в ответ лишь на неспровоцированную угрозу применения силы»; и рассуждения в последующих фрагментах, что для искоренения преступной среды надо оказывать всяческую поддержку тем, кто искренне намерен вырваться из неё, но при отношении к последующим рецидивам как к сознательным ответам злом на добро и нарушению основных прав разумных существ, со всем, что отсюда следует — всё это было охарактеризовано как «бесплодные умствования незрелой личности, основанные исключительно на собственной слабости, трусости и неумении наладить отношения в среде сверстников». И наконец, последние, самые поздние фрагменты — полные уже смятения и неуверенности в ожидании каких-то грядущих перемен — наверняка должны были стать свидетельством жизненного краха этой «незрелой личности» и подвести читателя (примерно того же возраста) к соответствующим выводам. Будто кто-то и вывернул всем на обозрение чьи-то незавершённые поиски и сам внутренний мир — именно как символ бесплодности попыток школьника размышлять о чём-то сверх школьной программы… И Джантар, испытав настоящий шок, даже не сразу понял: во-первых — дневник публиковался явно не на языке оригинала, это был перевод с языка, похоже, чхаино-каймирской группы, а во-вторых — те, кто готовили публикацию, явно не опасались ответа автора, и, стало быть, знали, что ответить он не может. И в самом тексте — чувствовались не вполне современные настроения, идейные поиски какой-то иной, далёкой, но… знакомой ему эпохи! Когда на такие темы: более справедливых законов, основных прав человека, коренном разрешении проблемы преступности — много думали и открыто рассуждали неглупые и вполне достойные взрослые! И более того: некоторые фразы были очень знакомы, как… его собственные!..

…И была уже в истории Фархелема (по крайней мере, Лоруаны) эпоха таких надежд и ожиданий — когда недавно рухнула безнадёжно обветшавшая лоруанская монархия, и перед страной открывался новый, республиканский путь развития. И было своё молодое поколение — с новыми, не всегда понятными старшим, запросами и ожиданиями… Хотя в детдоме в Кильтуме, где жил тогдашний подросток Тукар Саум, это не воспринималось как конфликт поколений — вовсе не свойственный каймирцам. Был скорее конфликт культур: официальная Лоруана видела в чхаино-каймирском мировоззрении что-то едва ли не устаревшее, анахроничное и несерьёзное, законодательно же было закреплено главенство церкви Вохрила (или Вагрира) Четырежды Явившегося с её холодным официозом обрядов и тугоподвижностью догматики. Другие церкви — и Занклу-Хартвеса, и местные, племенных божеств, и совсем малые секты — все были как-то «ниже». Но и те — в отличие от каймирцев, просто знавших о существовании человеческих и природных духов, и при необходимости обращавшихся к ним — кому-то униженно поклонялись, приносили жертвы, соблюдали дикие и нелепые обеты, самоограничения, посты… А главное — каждый человек был как бы приписан к определённой церкви, существовало некое подданство в вере, лишь каймирцы были вне его, вне всяких церквей и сект. И это влияло на жизнь людей: порой человек не мог создать семью, получить образование, занять должность, стать членом какой-то организации лишь потому, что по рождению принадлежал не к той церкви, сословию, национальной группе — хотя и изменить такую принадлежность было весьма непросто. Так парадоксально сочеталось новое со старым: новое было лишь в ожиданиях, проектах, перспективе, но нешуточным образом приходилось следовать традициям и церковным предписаниям. Однако и новые силы в обществе зарождались не шуточные — и какой был шок для старших, когда молодое поколение, большей частью выйдя из школьного возраста, но так и не обретя чётких ориентиров, заметалось в их поисках, не желая строить будущее на том, что невозможно принимать всерьёз! И — как было похоже: тогда и теперь…

Ведь и тогда — торжественные оды грядущим достижениям вдруг, сразу сменились волной стенаний о каком-то упадке и беспорядочны духовных исканий. И так же стали массово появляться не всегда легальные организации разного философского, политического, идейного толка — с разницей, правда, что тогда уже само членство там влекло серьёзные неприятности. Люди, не замышлявшие ничего плохого, лишь искавшие новых путей для общества — подвергались обыскам, допросам, арестам, часто даже не понимая, за что их преследуют, в чём подозревают — но и старых идей, не дававших ответов на новые вопросы, они придерживаться уже не могли. Официальная же власть, видимо, была настроена до конца держаться за обрядность, основанную на мифах, легендах, и уже слишком явно не сбывшихся пророчествах о пришествии тех же религиозных персонажей — придумывая всё новые и всё более оторванные от первоисточников толкования, и относя исполнение всё дальше в будущее (но при этом не объясняя: к чему в будущем могли относиться тексты с явными указаниями на обычаи, технологии и быт давно прошедших времён?)… А ведь так формировался целый слой профессиональных страдальцев даже не за идею — за незавершённые поиски идеи, и этот процесс уже сам по себе обретал смысл священной борьбы с государством как злом. Не избежал таких исканий и Тукар Саум, уже студент Кильтумского университета — сменив несколько студенческих кружков, но не найдя там ничего, кроме невразумительных попыток толкования малопонятных учений, и лишь чудом всякий раз избегая серьёзных последствий при разгроме очередного кружка. (Правда — однокурсник, Сириола Кивау, брал многое на себя, и ему как-то сходило…)

…Хотя — традиционная лоруанская вера в высшую справедливость государства была поколеблена и с другой стороны. «Республиканский путь развития» почему-то стал оборачиваться бесконтрольным произволом в экономике, откуда-то взялось множество богатых и очень богатых людей, новый жизненный стандарт формировался уже соответственно их доходам — а большинству, обедневшему на их фоне, государство ничего не было должно, и никто не брался указать пути решения этой проблемы. И Тукару Сауму было от чего прийти в смятение: глядя, как общество, не объединяемое какими-то целями и надеждами, а раздираемое спорами о том, что происходит — сползало в неопределённость, дробясь на всё новые группировки, искавшие каждая своих путей, и всё более разрасталось предчувствие перемен, хотя вряд ли кто-то мог точно сказать — каких… А ведь Лоруана к тому же была многонациональным государством, и казалось, хоть это должно навести центральную власть на какие-то мысли — но она лишь продолжала тупо цепляться за старое и преследовать невинных. Пока вдруг, неожиданно для всех — мало кому известная группировка, непонятно какими силами захватив в течение одной осенней ночи 7781года практически весь город Алагари, не провозгласила его столицей независимого государства Уиртэклэдия… И пусть осталось загадкой для историков: кто на что рассчитывал, кто ставил какие цели — произошло то, чего, казалось, вовсе никто не ждал. Центральная власть, чей тупой консерватизм и довёл дело до такой развязки, вдруг как-то сама собой рухнула, рассыпавшись в прах — и на месте недавно единой великой державы остался конгломерат областей, как исконно лоруанских, так и национально-автономных, в том числе каймирских — предоставленных каждая своей собственной судьбе. Начались спешные беспорядочные попытки формирования новых государственных образований, сразу втянутых в вооружённую борьбу за спорные территории — жестокость которой всё более потрясала то общество, что недавно было единым народом Лоруаны, и даже не представляло себе всей мощи накопленного в нём зла. (Впрочем — и те, кто громили целые города, вопия о каких-то лишениях, и те, кого они заваривали заживо в их дорогих автомобилях — стоили друг друга…) Но угроза завоевания «независимой» Уиртэклэдией нависла и над Каймиром — когда-то вошедшим на правах широкой автономии в состав всё же лоруанского, а не уиртэклэдского государства. И Джантар помнил, в его памяти всплывали напряжённые студенческие дискуссии в университетских аудиториях: следует ли Каймиру войти в состав родственной по языку и культуре, но территориально далёкой Чхаино-Тмефанхии (на юге — остров Барьерный, отделённый от Каймира Внутренним морем, был лишь дальней окраиной Тмефанхии, а её континентальная часть начиналась лишь за широким выступом Южной Уиртэклэдии и Приполярья; на севере — узкая полоса чхаинского побережья вдоль Берегового хребта начиналась и того дальше от Каймирского перешейка), или обратиться с предложением о поддержке к правительству Фаалокра, которое, контролируя из прежней столицы, Алаофы, большую часть Центральной Лоруаны, провозгласило целью воссоединение страны — но в любом случае не допустить принесения Каймира в жертву очередной попытке возродить некогда утраченную уиртэклэдскую государственность. Кому же, как не им, студентам исторического факультета, было знать: «возрождалась» она всякий раз не только на собственно уиртэклэдской территории, и приводило это к одному результату — полному и кровавому краху… Но увы, даже не были сформированы какие-то единые органы власти на самом Каймире (прежде входившем в состав Лоруаны не как целое, а отдельными областями) — и ничего не удалось решить прежде, чем под вечер второго дня только что наступившего 7782 года в Кильтуме высадился уиртэклэдский десант; и несколько бурных и трагических дней прошли в попытках переговоров городских властей с захватчиками, в надежде уберечь город от разрушений, и одновременно — обращений к правительству Фаалокра за помощью; а затем, когда в ожидании подхода его войск в городе всё же начались грабежи и погромы, жителям Кильтума пришлось организовать оборону своими силами — увы, к войне готовы не были… И Джантар помнил — как студенты, которых приближение очередной группы захватчиков застало прямо в здании университета, вскрыли имевшийся в подвале склад лёгкого стрелкового оружия, и тоже попытались организовать оборону здания — но не помнил самого боя. Воспоминания обрывались совсем близким оглушительным взрывом за окном — у которого он, тогда ещё Тукар Саум, в тот момент стоял… И лишь теперь уже, специально обратившись за разъяснениями к литературе, он узнал: такой бой в Кильтуме действительно был, и здание университета, хоть и сильно разрушенное, всё же не досталось «борцам за независимость от Лоруаны», а спустя ещё двое суток — подошедшие наконец войска правительств Фаалокра вовсе выбили их из Кильтума, так что больше никуда на самом Каймире война так и не пришла (но увы — в отличие от перешейка с его смешанным населением, который, впоследствии ещё несколько раз перейдя из рук в руки, так и остался под властью Уиртэклэдии почти до конца 7782 года, когда правительство Фаалокра, объединив к тому времени всю историческую Лоруану, смогло наконец приступить к борьбе с сепаратистами в Уиртэклэдии, Приполярье и Дмугилии, затянувшейся до 7785 года — и тогда было юридически оформлено воссоединение Лоруаны в прежних границах; однако перешеек, вновь войдя в её состав как бы вместе с Уиртэклэдией, почему-то с тех пор как бы тоже считался уиртэклэдской территорией)… О самом же студенте по имени Тукар Саум — никаких упоминаний в литературе Джантар не встретил, да и вряд ли их следовало ожидать: в ходе боя был практически утрачен университетский архив тех времён. И даже не удалось установить — из какого номера какой газеты была кем-то вырвана та случайно попавшаяся ему страница, что пробудила воспоминания…

…В семье Джантара не очень удивились такому пробуждению памяти — но сразу предупредили: говорить о таком можно не всем. И даже не потому, о каких событиях пришлось бы: всё это было давно в прошлом, оставшиеся участники войны с самых разных сторон жили в лоруанском обществе как мирные граждане, не считаясь ничьими врагами — а… просто для лоруанско-уиртэклэдской культуры была неприемлема сама идея пробуждения глубинной памяти как факт реальной жизни! Да, оказывается — снова, как и тогда, одни народы считались «более правыми» в своих верованиях и представлениях, чем другие. Тем более, Фиар и Итагаро по-своему подтвердили это: Фиар замечала странную реакцию некоторых людей на её способность останавливать кровотечение, а Итагаро — сам не сразу признался Джантару в своей способности входить в контакт с электронной техникой (причём продолжающей развиваться дальше, так что вскоре он надеялся уже не просто чувствовать работу приборов, исправное или неисправное состояние, но и самому влиять на них, и принимать конкретную информацию). И оба уже были предупреждены родителями: хотя «вообще» реальность таких феноменов как будто не подвергается сомнению, конкретному человеку признать их за собой рискованно. Для чхаино-каймирской культуры это было естественно — но в лоруанско-уиртэклэдской среде такой человек сразу становился чем-то вроде психически больного, или даже — меченым клеймом «запретного», принадлежащего иной, не совсем человеческой природе. Так что риск был даже пытаться навести справки в Кильтумском университете, если бы каким-то чудом сохранилась часть тогдашнего архива…

…А вскоре и Итагаро пришлось покинуть Кераф, переехав к очередному месту работы родителей — секретный полигон в Моараланской пустыне, на противоположной, восточной окраине Лоруаны… Увы, разговоры о ненужности многих направлений исследований были не просто разговорами: закрывались целые институты, и специалистам даже высокой квалификации приходилось соглашаться на рутинные прикладные разработки, либо связывать судьбу с секретным военным проектом, как и пришлось вновь сделать родителям Итагаро. Раньше на такую работу вообще шли неохотно: ведь там и высокая квалификация, и высокий ранг специалиста в проекте предполагали лишь роль исполнителя, решающего свою узкую задачу без права знать, частью какого целого она является (да непонятен был и сам смысл этого в объединяющемся человечестве) — но теперь выбирать не приходилось. Пропаганда всё более создавала образ учёного-чудака, оторванного от реальной жизни, где в ход шло что угодно: от малоприспособленности к физическому труду до чуть ли не… трусости в бою (странно, но спустя полвека после войны как-то очень умело намекали на такое), много рассуждалось и о том, каких явлений природы наука не смогла объяснить, каких тайн не раскрыла — и тут уж, казалось, кто-то забывал даже самую суть электромагнетизма, гравитации, исторических процессов в обществе, придумывая очевидно бредовые «гипотезы», и ссылаясь при этом на некие древние тайные учения, мудрецов, оракулы… Хотя и непонятно было — что посредством чего пытались опровергнуть или что доказать: например, заявляя, что, «душа не объяснима через нервы»; «всё равно неясно, из чего состоит протон»; «в древности такие же дома строили без техники»; «люди дальних миров летали быстрее света, а фархелемская наука пришла к тому, что это невозможно»; «по статистике Спираль Жизни с её генетическим кодом возникнуть не могла, но она есть — значит, кто и как её создал?»; и наконец то, что, видимо, считали важнейшим аргументом: «нынешние дети не стали лучше от больших знаний. Прежние мало знали, но взрослых уважали больше»… И пусть всё это был абсурд, броские фразы для невежд, и только — но казалось, и этому искренне верили в верхах лоруанской власти, где решалось, сколько и на какие исследования выделить тысяч или миллионов бэни — лоруанских денежных единиц. И наука всё более проигрывала даже непонятно в чью пользу: неясно было, куда идут «сэкономленные» так средства, где, что и кому дают. Зато всячески превозносился «простой человек» — с малым запасом знаний, невысоким полётом мысли, готовый удовлетвориться всем самым примитивным, но обиженный на цивилизацию за то, чего она ему не дала. И именно он, «простой», всё более провозглашался неким «корнем и основой человечества», и на него должно было быть рассчитано всё: производство, быт, идеология — образованному же человеку предлагалось превратиться в прислугу при нём, кое-как обеспечивая его «насущные нужды» и не помышляя о большем. И это уже говорили открыто и спокойно, как о чём-то заурядном, давно известном — хотя означало, по сути, сворачивание развития цивилизации и отнятие у неё всяких перспективных целей. Нo люди не могли не думаться, что же тогда ждёт всё человечество, и конкретно каждого из них — и напряжённость в обществе нарастала…

И был момент, когда казалось, что «уже началось»: в преддверии очередного учебного года некие чиновники решили, что слишком многие дети пользуются особым режимом не по праву — и в школу вместе со всеми пошли даже некоторые мутанты с явными анатомическими дефектами. Да ещё тут же (будто этого мало) случилась поразившая всю Лоруану история с формой одежды школьников… Они действительно в чём только не явились тогда на занятия: и в старой национальной одежде, и в иностранной школьной форме, и одетыми как крестьяне или даже нищие прежних времён, и в вовсе странных облачениях, которые разве по ошибке кто-то мог счесть своей национальной или старинной ученической одеждой! И хотя потом те же чиновники, спохватившись, принялись спешно давать новые разъяснения, и переводить многих школьников посреди уже начавшегося полугодия вновь на особый режим — чувствовалось: даром это не прошло, оставив глубоко в подсознании общества и поныне тлеющий там след. Многие восприняли случившееся как серьёзное оскорбление на национально-религиозной почве (и именно тогда вдруг стали раздаваться голоса, что такие-то этнические группы не уважают обычаев и понятий других; в прессе пошла волна материалов со сравнением традиций разных народов; затем на этой волне стали вспоминать о праве на введение отдельными территориями своих местных законов — а кое-где, по слухам, такие законы фактически уже действовали)… И что можно было подумать — когда даже в газетах лоруанской и особенно каймирской семье вдруг начали ставить в пример дмугильскую, где ребёнок, похоже, не мог и просто встать, сесть или обратиться к кому-либо без разрешения старших? А уж какие слухи стали ходить о возможных переменах в школе… Что — вправду могут вернуться древние варварские наказания; большую часть каникул поглотят «трудовые отработки»; школьные столовые вовсе закроются, а носить в школу с собой съестные припасы тоже будет нельзя; предметы естественнонаучного цикла будут сокращаться, а взамен вводиться другие (увы — впоследствии подтвердилось); и скоро даже признаться в наличии дома «детских» моделей фотоаппаратов или компьютеров будет нельзя, а полиция будет совершать рейды по домам, изымая их; а пресса и передачи из Чхаино-Тмефанхии — станут подвергаться цензуре (увы, подтверждалось и это)… И такие страсти в обществе вызвал, казалось бы, лишь трагикомический казус! Но страшнее всего было — что взрослые сами начинали верить в свои мифы о младшем поколении. И как знать — от чего, возможно, уберегло Джантара, одного из совсем немногих в Керафе подростков-каймирцев, лишь общественное положение родителей; да и случайно ли в обеих драках в тренировочном лагере пострадавшим оказался Кинтал, также единственный там каймирец (что, впрочем, приравняло его к инвалидам военной службы, от которых уже не требовалось быть «физически развитыми» — они считались как бы отдавшими обществу некий долг, и могли без особых проблем учиться дальше, если позволяло здоровье)… И с самим особым режимом стало не так просто — теперь не всех обследовали в обычной детской больнице. В некоторых, особо сложных случаях (а именно к таким отнесли Джантара и Фиар) — разрешение мог дать лишь специализированный мединститут, каковые имелись далеко не в каждом областном центре Лоруаны. Правда, институт как раз нужного профиля был в Риэланте — исторической столице северной, хафтонгской части Каймира — и его зона действия охватывала, кроме самого Каймира, также и перешеек, и часть Уиртэклэдии. Но вот Итагаро повезло меньше: по его новому месту жительства такой институт был в Моаралане…