Чтение онлайн

Волнения и вероломство имели место и в Южной Африке, причем такого масштаба, что могли значительно снизить эффективность сил Южно-Африканского Союза (ЮАС) в военных действиях. Корни этого процесса лежали на поверхности, они шли от Англо-бурской войны, закончившейся только в 1902 году, итог которой так и не был признан некоторыми африканерами. Премьер-министр ЮАС генерал Луис Бота и его главный сторонник генерал Ян Сматс были прославленными участниками войны с Англией. Теперь, в 1914 году, они были убеждены в том, что развитие ЮАС должно идти в сотрудничестве с Англией, с участием в военных действиях империи. Часть общественности африканеров, которая уже называла себя националистами, выступила против политики Бота-Сматса. Более 1000 мятежников с оружием в руках выступили против правительства. Хотя восстание не имело ни малейшего шанса на успех, оно продолжалось до февраля 1915 года, когда было подавлено. Только после этого ЮАС смог начать свои активные военные действия. Уже в жестких мерах, принятых против мятежников, проявилась ведущая роль двух крупных государственных деятелей империи – Бота и Сматса, чей пример сыграл большую роль в изменении британской политики по отношению к своим доминионам.

Задержка в Южной Африке была компенсирована быстрыми победами союзников в Западной Африке (Того и Камеруне). Однако на восточном побережье британцы столкнулись с трудностями. Защита колоний Германской Восточной Африки, теперь известной как Танганьика, была поручена подполковнику Паулю фон Леттов-Форбеку, который показал себя одним из наиболее выдающихся солдат этой войны. Командуя силами, которые, по сообщениям Германии, не превышали 3500 белых и 12 тысяч африканцев (народности аскари), фон Леттов-Форбек за период военных действий отвлек на себя 372 950 британских солдат, белых и черных. По общему мнению, причиной большинства потерь в этом нездоровом тропическом климате стали болезни; боевые британские потери за все время военных действий в Восточной Африке составили 10 717 человек, а число больных достигло 336 540 человек. Но болезни не различают флагов; то, что Леттов-Форбек сумел противостоять им, а также намного превосходящим силам, направленным против него, доказывает то, что он был командиром самого высокого класса. Леттов-Форбек заявил о себе, когда уже 5 декабря дал отпор десанту, отправленному из Индии в порт Танга. Этот успех стал для Германии своевременной поддержкой.

Несмотря на пользу от участия в войне германских колоний, большую помощь в отвлечении союзников от Западного фронта оказала Германии Турция. Непосредственным инициатором вступления Турции в войну был адмирал Вильгельм Сушон, командующий кораблями «Гебен» и «Бреслау». Прибытие этих кораблей в Константинополь 11 августа произвело эффект более внушительный, чем прибытие любого военного корабля со времен «Алабамы» конфедератов. Фиктивно эти корабли были включены в состав турецкого флота, которым стал командовать сам Сушон. Другой немецкий адмирал отвечал за береговую охрану. Начальником штаба турецкой армии был немецкий офицер; ее обучение было в руках другого немца, чья репутация возрастала в ходе войны, – Лимана фон Сандерса. Все это соответствовало политике военного министра Турции Энвера-паши и руководства партии «Младотурок». Энвер и Сушон составили заговор, направленный на создание германо-турецкого альянса, желательного для обоих. 29 октября турецкий флот (включая «Гебен» и «Бреслау») под необоснованным предлогом начал бомбардировку Одессы, Севастополя, Феодосии и Новороссийска и потопил несколько русских кораблей в Черном море. Судьба Турции была поставлена на карту. Направленное прежде всего против России, турецкое выступление привело в ужас и ярость Великобританию, обеспокоенную его воздействием на мусульманское население Британской империи.

В результате действий Турции появились три новых фронта. Стремления Энвера были направлены прежде всего к Кавказу, он планировал высадиться в Грузии и поднять восстание народов Закавказья против российского правления. Игнорируя тот факт, что войска должны будут находиться зимой в стране, где ночные температуры опускаются на 20 градусов ниже точки замерзания воды, дуют жестокие ветры, переходящие в бураны, где недостаточно 50-процентного превосходства в пехоте для такого предприятия, он окунулся в полную бедствий зимнюю кампанию в горах. В четырехдневном сражении при Сарыкамыше, начавшемся в первый день нового года, русские одержали победу: из 95 тысяч турок, начавших битву, уцелели только 18 тысяч. «Остальные замерзли насмерть, но некоторые выжившие бойцы нашли убежище в жилищах на склонах гор».

Продвижение на восток потерпело неудачу, но перед турками открывались великолепные перспективы для пути войск на юг, по направлению к Суэцкому каналу. Учитывая огромное значение этой цели, поразительно то, как медленно и слабо турки продвигались к ней. В этом также была вина Энвера, его грандиозные кавказские планы истощили военные ресурсы Турции. В ноябре 1914 года британский гарнизон в Египте был слабым, регулярные войска ушли оттуда, их место заняли частично обученные территориальные силы и индийские подразделения. Беспокойство было острым. Даже активные действия «Эмдена» в Индийском океане не помешали сосредоточению в зоне канала войск, быстро переброшенных из Австралии и Новой Зеландии. Защищенным канал стал лишь после прибытия туда в декабре корпуса АНЗАК (австралийско-новозеландский армейский корпус) в составе 38 835 военных всех званий в дополнение к укомплектованным дивизиям из Индии. Когда турки в феврале 1915 года атаковали небольшими силами, они были немедленно отброшены. Но это означало возникновение египетско-палестинского фронта, где сражались 1 192 511 британцев.

У Турции была ахиллесова пята: фланг, который она выставила на юго-западе от Персидского залива. К этим территориям у британцев был значительный интерес, поскольку в Абадане были сосредоточены англо-персидские нефтедобывающие установки. Отчасти для их защиты, отчасти для поощрения восстания арабов против владычества Турции, из Индии была организована небольшая военная экспедиция в направлении Шатт-эль-Араба, района общего эстуария рек Тигр, Евфрат и Карун. Она прибыла на место даже раньше, чем Турция вступила в войну, но ничего не предпринимала до 6 ноября, когда высадились англо-индийские части. 17 ноября контратака турок была отбита, а 22-го британцы продвинулись на 20 миль вглубь в сторону Басры, где создали базу. Затем в качестве меры предосторожности они продвинулись на 55 миль дальше, до Курны. Все мысли относительно движения на Багдад были отвергнуты, но в итоге, хотя и со многими трудностями, британцы пришли к этому важному городу. Кампания «Месопотамия» оттянула 889 702 человека. Если говорить о войне в целом, то Турция потребовала участия почти 2,5 миллиона только британских солдат, не говоря о французах и русских, также воевавших с ней.

Подошло Рождество, а война, которая, как предполагалось, должна была закончиться к этому сроку, только набирала силы. Обеим сторонам и всем участникам войны это не принесло ничего, кроме ужаса, нищеты и крушения надежд, несмотря на безграничные высоты выносливости и храбрости, которые продемонстрировали солдаты всех наций. Оглядываясь вокруг во время краткой паузы этой первой военной зимы, каждый мыслящий человек мог «почувствовать какой-то яд, расползающийся по его миру». Так писал Рудольф Биндинг.

Но этот яд еще полностью не разлился. В день Рождества 1914 года было замечено любопытное явление. Один британский офицер вспоминает: «Рождественским утром я проснулся очень рано и прошел из землянки в траншею. День был превосходный. Прекрасное, безоблачное синее небо… Этим утром все выглядело праздничным и ярким: казалось, что лишений стало меньше; о них напоминал только сильный мороз. Это был словно образ дня мира, который нужно объявить. Идя по траншее немного позже, мы вдруг увидели несколько германцев. Головы поднимались над их бруствером самым опрометчивым образом, и, пока мы смотрели на них, их становилось все больше… Прошло меньше времени, чем я рассказываю, с полдюжины или больше делегатов были уже за пределами траншеи и направлялись к полосе «ничейной земли»… Я вскарабкался на наш бруствер и двинулся через поле, чтобы посмотреть на них… Это казалось очень странным: перед нами были негодяи-колбасники, начавшие проклятый европейский скандал, который привел в эту грязь нас и их самих. Впервые я столкнулся с ними лицом к лицу. Это были они – живые, реальные солдаты германской армии. В тот день не было и крупицы ненависти с обеих сторон; но в нас ни на момент не пропало желание воевать и победить их. Это было как в перерыве между раундами в дружеском боксерском поединке… Я прогуливался среди них и впитывал впечатления, сколько мог… Вдруг один из бошей сбегал к своей траншее и появился вновь с большой камерой. Я позировал в смешанной группе нескольким фотографам и до сих пор жалею, что не договорился о том, чтобы получить отпечатки… Постепенно собравшиеся начали рассеиваться; казалось, над людьми витало опасение, что начальство с обеих сторон вряд ли будет довольно таким братанием. Мы расстались, но было чувство, что Рождество пройдет дружелюбно и спокойно».

Спокойствие было частью той цены, которую заплатил бы мир. Но добрые чувства не могли бы одержать победу над возрастающими потоками ненависти, поддерживаемой всемирными страданиями от войны.

Осень сменилась зимой, зима перешла в весну. Не было никакой остановки, никакого перерыва в громе орудий. Инициатива, захваченная немцами с самого начала войны, осталась у них. Это принесло им важные победы, одержанные в 1915 году; но и разочаровало, поскольку ни одна победа не была решающей. Не то чтобы Фалькенгейн надеялся на урегулирование; его решение направить основные усилия на восток, а не на запад было следствием настойчивости Конрада и Гинденбурга. Самое большое, на что Фалькенгейн мог надеяться, – это (как он говорил), «чтобы достигнутый успех был достаточным для сдерживания противника как можно дольше». Но такая мера успеха не была достигнута – русские во время своих наиболее выдающихся успехов 1916 года вернут себе часть немецких завоеваний. Кроме того, потери 1915 года несомненно ускорили окончательный крах Германии, возможно, даже в большей степени, чем контрнаступления 1916 года, направленные против нее. Конечный итог показал, что германское Верховное командование допустило ошибку. Как писал в 1926 году один из их выдающихся военных публицистов генерал фон Мозер: «Нет сомнений, каким должен был быть правильный курс весной 1915 года… Британскую армию нужно было разгромить до такой степени, чтобы она никогда уже не смогла превратиться в результативную «миллионную армию». Она должна была походить на поле со всходами, пораженное градом, которое уже никогда не оправится и не принесет полноценного урожая; результат был бы еще вернее, если бы такие бури с градом и боями повторились несколько раз в 1915 году, когда их ярость была бы усилена ненавистью к англичанам, которая наполняла каждое немецкое сердце».

Этот огорчительный анализ освещает самую суть вопроса. Для союзников в 1915 году ключевыми были два фактора: появление британской «миллионной армии» и способ ее подгонки под требования французских союзных сил. Концепция «миллионной армии» считалась в британском воображении нововведением, но фактически она не была новой. Идея ее создания была включена в армейскую реформу лорда Холдейна. Но в данном случае результатом формирования новой армии была не система Холдейна, а обращение лорда Китченера к мужскому населению Англии. Многие военные усмехались по этому поводу. «Его смешная и нелепая армия из 25 корпусов – посмешище для каждого солдата Европы», – писал Генри Уилсон. В ретроспективе это последнее обращение к системе добровольной вербовки, которой Англия так гордилась, оказалось дорогостоящим анахронизмом, разрушительной утратой ресурсов нации. Но, как впоследствии пояснял лорд Эшер, «поскольку признавалось, что в войне нужно сражаться с помощью системы добровольной вербовки, более чем сомнительно, можно ли было создать армию другим способом, а не тем, который был избран». Ответ англичан на призыв Китченера был изумляющим. Только за один день, 1 сентября 1914 года, завербовалось 30 тысяч человек. За год, в течение которого шла кампания, были использованы 54 миллиона плакатов, 8 миллионов личных писем, проведены 12 тысяч митингов и 20 тысяч выступлений. Это позволило привлечь 1 186 337 рекрутов; к сентябрю 1915 года это число возросло до 2 257 521. Уже к октябрю 1914-го были сформированы 18 новых армейских дивизий в дополнение к территориальным и регулярным войскам. Но оставался вопрос, как обучить и обмундировать эту массу людей.

Стоял также вопрос, как их лучше использовать. 2 января 1915 года Китченер, видя полную неудачу попыток Жоффра вытеснить немцев с их позиций на западе, написал Джону Френчу: «Я полагаю, теперь мы должны признать, что французская армия не может прорвать германский фронт с целью вытеснения немцев из Северной Бельгии. Если это так, то германский фронт во Франции нужно рассматривать как крепость, которая не может быть взята штурмом или полностью блокирована, поэтому против нее нужно выставить заслоны, сдерживающие ее, пока действия идут в другом месте». Китченер был жестоко разочарован, но мысль, которую он высказал в выражении «действия в другом месте», осталась в обескураживающей британской стратегии до самого конца войны и в дальнейшем. Она сформировала основную идею, которую генерал-майор Дж. Фуллер, отнюдь не поборник политики штаба союзников, назвал «стратегией уклонения». Это не остановило призывов генерала Жоффра. «Лучшая и самая большая часть германской армии находилась на нашей земле, – писал он, – на линии фронта, от выступа в которой всего пять дней марша до сердца Франции. Это положение ясно говорило каждому французу, что наша задача состояла в том, чтобы поразить этого врага и вытеснить его из нашей страны».