Чтение онлайн

Результат необдуманных махинаций Ллойд Джорджа проявился на конференции в Кале, проходившей 26–27 февраля. Она знаменовала собой важную веху в продолжении союзниками войны. Побуждаемый Ллойд Джорджем, Нивелль выдвинул предложение, согласно которому силы Британской империи во Франции становились контингентом французской армии, а британский главнокомандующий «возвеличивался» до генерал-адъютанта. Хейг и Робертсон были возмущены, Ллойд Джордж и сам был захвачен врасплох. Французы, когда поняли, как их использовали, были сильно растеряны. В конечном счете было достигнуто компромиссное решение, согласно которому британские экспедиционные силы сохраняли свою самостоятельность и собственное командование, но Хейг был подчинен Нивеллю на время наступления, план которого был намечен в общих чертах. Вторая конференция, состоявшаяся в Лондоне в начале марта, когда британское правительство уже лучше представляло себе ситуацию в целом, подчеркнула эту существенную оговорку. Какое-то время Нивелль пытался действовать так, как будто ее не существовало, а Хейг был подчиненным ему командиром, как любой французский командующий группой армий. Но это положение существовало недолго – его разрешила сама война, а также новый политический кризис во Франции, который серьезно подорвал позиции Нивелля. Очень скоро он оказался в странном положении, когда стал искать поддержки со стороны Хейга против собственного правительства. Опасность решений, принятых в Кале, лежала в другом: в нарушении доверия между гражданскими и военными главами британских вооруженных сил, которое до конца так и не восстановилось. Для Германии это стало неожиданной победой, своего рода добровольным даром.

Горькая ирония хитросплетений Кале заключается не в оскорбленных чувствах или выдвинутых там необоснованных претензиях, а в действиях, шедших в то время на поле боя, которые делали смешным все происходившее в коридорах власти и на совещаниях в кабинетах. Немцам теперь необходимо было решить задачу трансформации стратегического поражения в тактическое превосходство. Первые признаки их отхода на новую линию Гинденбурга были замечены незадолго до конференции в Кале. «Важные события имели место на фронте 5-й британской армии. Враг отошел назад на 18 тысяч ярдов… Наш авангард встретил лишь слабое сопротивление…» – писал Хейг 25 февраля. Будучи чрезвычайно самоуверенными, Нивелль и его офицеры вовсю превозносили свой план выигрыша войны; масштаб их подготовки перед лицом врага был таков, что сохранить секретность было сложно в любом случае, хотя для этого были сделаны некоторые попытки. Оценив свои резервы, немцы логично заключили, что без многого могут обойтись, и начали постепенно отходить, оставляя после себя опустошенную землю. То, что казалось единичным явлением на фронте 5-й британской армии (Гоу), распространилось направо – на зону действия северной группы французских армий (Франше Д'Эсперэ), отнимая у Нивелля треть его линии наступления. Несмотря на все усилия Гоу и Д'Эсперэ, а более активных командиров трудно было найти, союзники были не в состоянии точно установить положение немецких войск. Для преследования боевых порядков врага конница оказалась совершенно бесполезной; направлявшаяся к траншеям пехота, всегда поддерживаемая массированным артиллерийским огнем, не могла действовать самостоятельно, артиллерия отставала, застревая на разрушенных дорогах или в ледяных болотах, свой непрошеный вклад в торможение наступления внесли мины-ловушки.

Первым из лидеров союзников правильно проанализировал намерения немцев фельдмаршал [19] Хейг: «Судя по всему, его цель заключается в следующем: дезорганизовать наше наступление, вынуждая нас атаковать без прикрытия с флангов, заставляя таким образом попусту терять время; измотать наши войска, вынуждая нас на каждом этапе заново готовиться к атаке… воздействовать на моральный дух союзников, вызывая в них разочарование тем, что враг способен ускользать от них на каждом последующем этапе, несмотря на их отчаянные усилия предотвратить это». Его вывод был таков: «Целесообразность броска Нивелля с каждым днем уменьшается». Это было противоположно собственным убеждениям Нивелля, выраженным в начале марта. Он заявил, что отход немцев целиком в интересах союзников, и на этом основывал свое решение «не делать серьезных изменений в составленном плане действий». Непродолжительное время Нивелль и его штаб пребывали в мире оптимистических иллюзий, не выдерживавших столкновения с жестокими реальными фактами, происходящими на фронте. Но он и его окружение становились все более изолированными и лишенными смысла фигурами в потоке перемен. 18 марта во Франции сменилось правительство, и новый военный министр Поль Пенлеве, никогда не веривший в Нивелля, быстро выступил против большого наступления. Его поддержали три командующих группами армий, которые должны были бы осуществлять наступление: Д'Эсперэ, Петен и Мишле.

Военный министр предпринял решительную попытку выйти из этого тупика 6 апреля, в тот день, когда войну Германии объявили Соединенные Штаты. В Компьене, где располагалось главное командование, президент Пуанкаре, премьер-министр Рибо и Пенлеве встретились с Нивеллем и его генералами. Мишле, который был ранее наиболее громогласным, теперь высказал против плана Нивелля лишь нерешительные доводы, Д'Эсперэ и Петен дополнили их профессиональными комментариями, которые под взором главнокомандующего были робкими. Сам Нивелль высказал желание уйти в отставку, но это оказалось больше того, что правительство могло вынести. Конференция в Компьене закончилась, не приняв решения, но выявив два неприятных факта: неспособность выборных политических лидеров управлять «техниками» современной войны и глупость Ллойд Джорджа, который допускал, что подчинение британской армии французскому генералу не станет подчинением французскому правительству. С британцами в Компьене даже не советовались.

Для своих британских союзников Нивелль предложил отвлекающее наступление, которое должно было на неделю опередить его собственное. Выбранным для него участком стал Аррас, расположенный на самом севере района немецкого отступления. Почти единственной пользой, которую смог извлечь Хейг из встречи в Кале, было согласие включить в число его объектов стратегически важной гряды Вими. Ее должен был атаковать канадский корпус 1-й армии генерала Хорна, а 3-я армия генерала Алленби продолжила бы наступление на юге от канадцев, еще южнее 5-я армия генерала Гоу проводила бы ложную атаку. Аррас был бы еще одним эпизодом, зависящим от артиллерии (почти 3 тысячи орудий) и тщательной предварительной подготовки. Британская армия проделала долгий путь за девять месяцев после наступления такого масштаба, поэтому его результаты не могли не отличаться от предыдущих.

Артиллерийская подготовка началась 4 апреля; 9-го под дождем и снежной метелью началось наступление. Свою дань отдали и погоде. Королевский воздушный флот имел численное превосходство, но, имея самолеты, уступавшие новейшим германским машинам, сумел выполнить свою задачу ценой самых тяжелых месячных потерь за всю войну. В сражении смогли принять участие только 60 танков, но многим из них не позволило атаковать состояние грунта. С другой стороны, артиллерия имела нужное количество боеприпасов, и они были значительно лучшего качества; артиллеристы, получившие опыт на Сомме, достигли высокого уровня мастерства, поэтому создали точную завесу огневого заграждения. Пехота значительно улучшила тактику своего наступления, работа штабов была успешной, их начинанием было использование подземных помещений Арраса для укрытия 20 тысяч человек резерва, а также постройка галерей, позволявших им выйти на передовую, не будучи обнаруженными, и не закрывавших при этом обычных коммуникаций. Начальная фаза наступления, контрастируя с трагедией 1 июля 1916 года, стала триумфом, который не смогла испортить даже погода.

Четыре дивизии канадского корпуса «перемахнули через вершину» в 5.30 утра 9 апреля, прикрытые огнем 983 орудий и минометов, которые успели обрушить на цель около миллиона снарядов. К середине утра канадцы были на своем третьем объекте. Внезапный разрыв облаков ненадолго позволил выглянуть солнцу, показавшему обеим сторонам реальную ситуацию: «Немцы увидели, что высота потеряна, канадцы поняли, что они выиграли». К началу дня они стояли на гребне, глядя сверху на равнину Дуэ – первые солдаты союзников, которые смогли это сделать после далеких дней 1915 года, когда французы в течение нескольких часов удерживали самую северную часть высоты. Это была необыкновенная картина: позади них лежало пространство развороченной грязи, впереди была полностью опустошенная территория… Дальше, на немецкой стороне, лежала мирная сельская местность с деревеньками, которые на расстоянии казались не тронутыми войной. Это был один из наиболее драматичных моментов войны. Только после 4 часов дня была сделана попытка направить вперед кавалерию, но из-за воронок на поле она не удалась. Все же результат усилий канадцев был реальным и прочным. «В предыдущих действиях, – говорит канадская официальная история, – объекты брались дорогой ценой, и потом они были вновь потеряны из-за неумения эффективно противостоять контратакам противника. Вими стал новым стандартом. Формирования союзников доказали свою способность переходить без задержки от быстрого нападения к активной совместной обороне».

Значение того, что сделали канадцы, полностью не было оценено до следующего года, когда гряда Вими стала основой британской системы обороны в ходе крупного германского наступления в марте 1918 года. Полученный 9 апреля эффект был внушительным: канадцы захватили 4 тысячи пленных и 54 орудия, что стоило им 10,5 тысячи человек. На юге 3-я армия Алленби также захватила в плен свыше 7 тысяч человек и 112 орудий. Немецкое высшее командование было глубоко потрясено. «Последствия крупного прорыва шириной от 12 до 15 километров и глубиной 6 километров и более нетрудно оценить, – писал Людендорф, – чтобы восполнить причиненный ущерб, необходимы огромные усилия». Принц Рупрехт Баварский, командующий группой армий, отметил в дневнике: «Возникает дальнейший вопрос. Есть ли какая-либо польза продолжать войну при таких условиях? Только если быстро будет заключен мир с Россией. Если же нет, тогда мы должны признать себя побежденными».

Но у британцев также были свои слабости: Хейг и Алленби ощущали беспокойство в связи с тем, что многие из командиров, столкнувшись с внезапным выдвижением, были в затруднении. Учитывая прошлый опыт, зная состояние поля боя со всеми препятствиями после артиллерийского обстрела, это было неудивительно. Попытки использовать кавалерию были безнадежными. Танков было немного, и они еще были слабыми. Немцы спешно организовывали новую линию обороны, укомплектованную свежими силами и подкрепленную новыми дальнобойными орудиями усовершенствованных систем. Британское продвижение доставалось все более дорогой ценой; название деревни Бюллекур, места «отвлекающего маневра» 5-й армии, стало горьким моментом истории Австралии. Если бы наступление было прервано вовремя, то достигнутый успех стал бы значительной тактической победой, в противном случае плата за успех могла стать несоизмеримой с потерями. Эта дилемма, которую не мог решить Хейг; ответ зависел бы от Нивелля.

Нивелль, заметил генерал Робертсон 13 апреля, «будет сражаться и с петлей на шее». Это было правдой, причем петля была завязана им самим: французы не пытались сохранить секретность. Правда, их громоздкие приготовления с участием более 50 дивизий и 5 тысяч орудий делали это практически невозможным. Но следствием стало то, что немцы смогли усилить пехоту и артиллерию, а также разработать новую тактику «глубокой обороны», чтобы затруднить французам штурм. Удачно проведенная атака, предпринятая немцами 4–5 апреля, принесла им неожиданную удачу: в ее ходе был захвачен документ, в котором содержались точные детали и график проведения операции Нивелля. Ко времени начала наступления, которое после нескольких отсрочек было назначено на 16 апреля, вера в его успех у многих офицеров серьезно уменьшилась. Все же эти сомнения не проникли в солдатские массы, которые поддерживало заявление Нивелля о том, что нет ничего лучше, чем быстрый конец войны. «Солдаты настроены прекрасно», – писал Манжен 15 апреля.

С трудом можно представить какой-либо момент в течение всей войны, в который все достоинства французских солдат проявились бы ярче, чем в злосчастном апрельском сражении при Шмэн-де-Дам. Вся французская армия, казалось, была охвачена духом официального приказа, который заканчивался словами: «Мы разыгрываем последнюю карту. От всех требуется еще большая храбрость, чем проявленная раньше». Погода была убийственная, струи холодного дождя чередовались со снежными зарядами. «Но, – говорит Спирс, бывший свидетелем наступления, – вся вода в мире не могла затушить пыла французских войск». По мере наступления решительного часа волнение огромных масс, заполнивших долину Эны, росло вместе с нарастающим крещендо орудий. Потом, без двух минут шесть, на поле боя внезапно упала тишина. Ровно в шесть часов огневая завеса была перенесена вглубь, и пехота двинулась на свои ориентиры. Драматический натиск французских дивизий был безошибочен; но крупные колониальные контингенты из Африки уже были наполовину побеждены суровой европейской зимой. Сенегальцы «придерживали свои винтовки локтями, словно зонтики, стараясь спрятать обмороженные пальцы в складки шинелей. Какой долгий путь проделали они до того, как немецкие пулеметы повергли их на землю!»