Чтение онлайн

Этого торговец Мехмед Йилдиз боялся больше всего: того, чтобы стать вот таким другим и похожим на отца, который говорил, что для торговли стать другим — это хорошо, ибо меховщики продают не товар, а мечты и статус. Поэтому сын без сожаления продал отцовское дело, как только Шефкет Йилдиз перенес первый инсульт, без раздумий оставил общество евреев, последний раз спустился по холодным, обледеневшим ступеням Камондо и покинул Галату. Под Топкапы на деньги, вырученные от ликвидации меховой торговли, он открыл лавку по продаже приправ и специй, но отцовский образ мыслей и теперь продолжал ему угрожать, как будто он мог передаться ему по воздуху или по крови. Поэтому он хотел быть только турком и любить своих помощников. В конце концов ему стало казаться, что у него есть все, что он прочно сросся со своей формой, но Великая война на пороге его семьдесят шестого дня рождения и шестого десятка торговли в Стамбуле угрожающе показала, что он может присоединиться ко второй группе, к тем, кто после шестидесяти лет должны покинуть Босфор и пуститься в скитания без обличия и идентичности. Но все-таки он надеялся, что этого не произойдет. Пятеро его помощников были в армии, но на всех фронтах пока что было спокойно. Только бы прошла и эта зима, зима его плохого настроения, грозящая уже здесь, у ворот Азии, снегом и холодом. Говорили, что температура даже на уровне воды опустится ниже минус пяти, а ветер из Анатолии доносил запах снега, смешанный с большими бедами.

Сербская печать не сообщала, упала ли температура в Стамбуле ниже нуля. В Белграде между тем все замерзло: заледенело железо, стены Калемегдана превратились в ледяной камень, в земле невозможно было выкопать даже ямку для сдохшей кошки. Январь 1915 года принес с собой звенящую тишину после гибели целого поколения на Дрине и Сувоборе. Легкомысленные компании поющих скандалистов, славивших свободу в сентябре 1914 года, давно заразились тифом и поредели, а веселье с их уст уже унес зимний ветер, летящий с рек и несущий с собой стоны смертельно больных людей. Те, кто еще не заболел, — ни веселые, ни печальные — выходили на улицу, закутавшись во всякое тряпье. И дым из импровизированных печурок благотворительных обществ, казалось, обратился в воск и колыхался над головами добровольцев, предлагавших прохожим плохонький, но спасительно горячий чай.

«Ну и страшная же эта зима!» — обычно кричал с порога журналист «Политики» Пера Станиславлевич Бура, бросая на вешалку франтоватый, слегка поношенный полуцилиндр, снимая затвердевшее на холоде пальто и складывая черный зонт, защищавший его от редкого снега, который вроде бы и не мог идти при такой низкой температуре. «Бура, разве эта ощипанная курица вместо зонта может защитить тебя от снега?» — шутили над ним журналисты, а он отвечал им незлобивой улыбкой. Бура принадлежал к числу тех людей, что весь день чувствуют себя счастливыми. Он и сам не знал почему. Великая война началась для него в тот день, который казался ему удивительно прекрасным. Кто-то рождается счастливым и во всем видит только светлую сторону. Таков был и этот весьма незначительный журналист столичной газеты.

Может быть именно потому, что Бура был весельчаком, редактор поручил ему вести рубрику «Пока они были здесь: записки о тринадцати днях». В этой развлекательной и циничной колонке нужно было освещать интересные происшествия в среде сербских ловкачей за время двух неполных недель австрийской оккупации Белграда в декабре 1914 года, и Бура воспринял задачу очень серьезно. Заходил в бакалейные лавки, разговаривал с какими-то мужеподобными дорчольскими бабами, у которых из родимых пятен на лице росли черные волосы, выслушивал сплетни досужих трепачей. Коллеги утверждали, что он даже со скотиной разговаривает и знает, как пережил оккупацию каждый вьючный вол у железнодорожного вокзала. Вопреки пренебрежительному отношению собратьев по перу, Бура приобрел известность. Читателям понравились его остроумные рассказы о стажере из Палилулского квартала, придумавшем, как заставить австрийцев выплатить долги, о суеверном хорватском солдате, упавшем с коня на углу улиц Короля Александра и Короля Милутина, о невероятной храбрости одного сербского раненого, сперва прятавшегося от австрийцев, а потом осмелевшего настолько, чтобы не только украсть австрийскую форму и разгуливать в ней по улицам, но и распивать вино с оккупантами, считавшими его своим…

Редактор скрывал от Буры, насколько тот стал популярным, «чтобы не разбаловать его», а веселый журналист возвращался в свой дом в Савамале и был счастлив. Бура не отличался красотой: у него сохранилось лишь немного волос около ушей, а лицо было вытянуто вперед, как будто кто-то еще в материнской утробе потянул его за нос — и вытянул наискось и морщины на лбу, и брови, и глаза. Но Бура был счастлив даже с такой непривлекательной внешностью — «мирный журналист», не скандалист, не крикун. Проживал он вместе с матерью и женой. Детей у супружеской пары не было. Казалось, ничто не может нарушить гармонию этого дома, куда Бура ежедневно привносил хорошее настроение. Вопреки сербским нравам, мать не ссорилась со снохой, и обе они любили Буру. А потом в доме журналиста в Савамале поселился тиф. Вначале заболела старушка и очень скоро умерла. Ее похоронили в тот день, когда Бура опубликовал в своей колонке статьи «О чем мечтал г. Шварц, правитель города Белграда» и «Практикант Аброд охраняет Скадарлию». Смерть матери не очень опечалила Буру. «Она была старенькой, таков порядок вещей», — сказал он себе почти весело.

Но через две недели заболела и жена Буры. У нее поднялась высокая температура, а когда-то красивые зубы покрылись черным налетом. Она сильно мучилась, а в конце просто глубоко откинулась на подушке, устремив свой последний взгляд на мужа. Ее похоронили в тот день, когда популярный журналист напечатал заметки «Пока у нас есть русские, нам нечего бояться» и «Кельнер из кафаны „Македония“». Бура стоял возле неглубокой, с трудом выкопанной могилы и плакал. Плакал горько, как будто его бросили, как будто он своей жене Стане не муж, а сын… Вернулся домой с надеждой, что врожденная веселость и на этот раз выручит его, но пустой дом, где гулко отдавался каждый шаг, что-то надломил в нем. Коллегам казалось, что внешне Бура не изменился. Умело скрывая собственное состояние, он оставался прежним «веселым Бурой» и какое-то время продолжать вести рубрику «Пока они были здесь». Однако через некоторое время окружающие заметили, что он очень сильно изменился — некогда беззлобный человек на глазах превращался в заносчивого и амбициозного журналиста, каким он никогда не был.

Вскоре он потребовал от редактора повышения, заявив, что хочет писать передовицы. Сказал, что, прославившись своей рубрикой, теперь будет освещать беды в стане врага: голод, болезни, финансовые кризисы. Редактор ничего не имел против. Более того, идея даже понравилась ему. О страданиях врага должен был писать кто-то столь же озлобленный, как Бура. Так он стал автором передовиц. Каждое утро Бура отправлялся на Савскую пристань и у каких-то парней, распространявших вокруг себя неприятный запах угольной пыли из корабельных бункеров, покупал «императорскую и королевскую» (kaiserlich und konglich) прессу Двуединой монархии. Обмен происходил быстро, однако не потому, что по-прежнему было холодно. В Белграде немного потеплело, и мокрый снег падал на непокрытые головы курьеров. И Бура, и его поставщики торопились: они — потому что рисковали жизнью, доставляя ему газеты на немецком и венгерском, а он — потому что не видел смысла в обоюдных любезностях. Он молча платил и забирал газеты, без тени улыбки на своем когда-то всегда веселом лице.

Затем он писал о том, о чем даже не упоминалось во вражеских газетах: Германия стоит на пороге банкротства, в деревнях на севере Венгрии царит голод, а в австрийской армии столько солдат, добровольно сдавшихся русским, что следовало бы организовать их переброску из России в Сербию… Редактор полюбил Буру и считал, что жизненные потери закалили его и превратили в выдающегося журналиста. Однако он ошибочно оценивал прежде такого веселого Перу Станиславлевича Буру.

Тоскующий и в глубине души безнадежно уязвленный тем, что ни одна сербская газета даже не упомянула о тифе, уничтожившем его семью, Бура придумал план, который дерзко осуществил в передовице на первой странице «Политики». Краем уха он слышал, что в Австрии распространилась холера, и предложил регулярно сообщать о ходе эпидемии. Совершенно ясно, что это предложение не вызвало протеста, хотя его идея написать о тифе в Сербии была категорически отвергнута. Так в начале января 1915 года слово «холера» стало часто мелькать на первой странице «Политики», но в текстах Буры оно было только синонимом слова «тиф». Что же сделал Бура, доверительно разговаривавший с волами у железнодорожного вокзала? Ему были доступны секретные данные о тифе в Сербии, и он придумал, как их опубликовать.

Он изучил список хорватских жупаний [14] и за каждой закрепил название какого-нибудь сербского среза [15] . Сремская жупания играла роль Моравичского среза, Пожегская жупания на самом деле означала Левакский срез, Карповацкая жупания — Мачванский, Сисакская жупания — Шумадийский и т. д. Загреб, само собой разумеется, выступал как Белград. Потом и каждый город из упомянутых жупаний получил своего «побратима» в Сербии, и Бура начал публиковать данные о количестве заболевших и умерших от тифа в Сербии на первой странице «Политики» — под прикрытием тщательного подсчета заболевших холерой в Хорватии. Оставалось только запустить ключ к своей «шифровке» в массы. Сперва он хотел напечатать небольшую листовку, но от этой идеи пришлось отказаться из опасения, что его быстро «вычислят», да и необходимости в этом не было, как оказалось. Несколько его самых болтливых коллег быстро распространили новость повсюду, и теперь читатели могли легко получать сообщения о ситуации с «запрещенным» в Сербии тифом.

Жители Моравичского среза следили за «ситуацией с холерой» в Сремской жупании. Те, у кого были близкие в Чачаке, смотрели, сколько «заболевших холерой» в Товарнике, интересующиеся Иваницей следили за положением дел в Шиде. А сами жители Белграда были хорошо информированы о «распространении холеры в Загребе». Нетрудно догадаться, почему обман достаточно долго оставался нераскрытым. Политики, да и сами журналисты не имеют привычки прислушиваться к народу, который, покупая «Политику», повторял: «Бог тебя благослови, Бура!» Сыщики остались с носом, «Бюллетень Буры» продолжал выходить в течение следующих десяти дней, пока журналист не обнаружил у себя первые признаки тифа. Вначале он почувствовал слабость и отсутствие аппетита. На первых порах это его не обеспокоило: он, такой худой, и раньше почти ничего не ел. Но потом Буре все время хотелось спать. Он приходил в редакцию с отекшим лицом, с синевой под глазами и обновлял свой ежедневный бюллетень, считая это самым важным делом. Редактор предложил ему отдохнуть, но он не согласился. Превозмогая боль во всем теле, он из последних сил, перед самым завершением гранок завтрашней газеты, увеличил число «умерших от холеры в Загребе» с 1512 до 1513.

Тысяча пятьсот тринадцатой жертвой тифа в Белграде стал журналист, бывший весельчак со сломанным черным зонтом, Пера Станиславлевич Бура. С его смертью перестали выходить бюллетени о холере в Австрии, а читателям еще долго рассказывали странные байки о «Буриных шифровках», тайну которых не смогли разгадать ни доносчики-любители, ни столичные сыщики-профессионалы. Таким образом для тысячи пятисот тринадцатой жертвы тифа в Белграде Великая война закончилась 16 января по старому стилю.

В тот же день на далеком Кавказе Великая война закончилась и для стамбульского продавца приправ, но об этом его хозяин эфенди Мехмед Йилдиз узнает позже, когда вспыхнет большой пожар в махалле [16] Эмирджан. Так уж ему суждено — узнавать плохие новости под полыхание огня. Пожары стали неотъемлемой частью пятивековой истории Стамбула, и его жители были постоянно готовы потерять в огне свои деревянные дома поблизости от Босфора, а вместе с ними и все имущество. И все-таки, вопреки всему или именно поэтому, пожар стал неизменной частью общественной жизни, и если где-то он разгорался, сотни тайных пироманов: детей, женщин, досужих зевак, почтенных господ и даже пашей — собирались, чтобы посмотреть на летящие в небо искры и вдохнуть дым от горящего букового дерева, неприятно щекотавший ноздри.