Чтение онлайн

Чуть позже он увидел в венгерских окопах самого императора Франца-Иосифа. Он вспомнил, как еще ребенком видел его в затопленном Сегеде в 1879 году. Император проплывал на лодке мимо пострадавших от наводнения, сидевших на крышах своих домов. Вода была грязно-желтой и пахла падалью и заразой. Грузный император сидел на носу, закутавшись в меха, и повторял те немногие слова, что были ему известны на венгерском языке: «Minden jo, Minden szep» («Все хорошо, все прекрасно»). Теперь каждое увиденное лицо казалось ему лицом императора из 1879 года. Поэтому он останавливал и поворачивал лицом к себе всех унтер-офицеров и солдат с длинной бородой и кричал: «Minden jo, Minden szep!», так что в конце концов его отправили в санаторий под Марбургом. Здесь Бела провел остаток Великой войны в роскоши, ибо за ним ухаживали исключительно принцы, известные актеры европейских театров, и даже сам император с лицом из 1879 года частенько навещал его.

В те же дни капитан подводной лодки Вальтер Швигер тоже заменял погибшие корабли-жертвы различными другими понятиями, хотя его и не лечили чудесным средством будапештского профессора Киша. Он погрузил на глубину свою подводную лодку у берегов Дании как всегда на рассвете, и уже в 10.02 увидел на горизонте дым в открытом море. Он поспешил к этому месту, но, приблизившись, увидел, что густой черный дым поднимается не над трубой корабля, а прямо над самой поверхностью воды. Капитан выругался и подумал, что какая-то немецкая подводная лодка опередила его и уничтожила корабль. Между тем над водой не было видно корпуса тонущего судна. Только дым над поверхностью воды. И никакой трубы не видно… Он не допустил, чтобы его это смутило. Продолжил свой путь, и в 12.49 ему снова показалось, что он видит что-то на атлантическом горизонте, но это был не корабль, а, скорее всего, одно из его чудовищ, которое беззаботно возлежало на поверхности, рассматривая свое отражение в спокойной глади океана. Позднее случилось то же самое. В 17.54 он снова крикнул: «Судно на горизонте!», но и на этот раз это была не мишень, и снова то же самое в 19.22 и в 20.46. В конце концов он с неудовольствием записал в бортовой журнал подлодки U-20, что боевых действий в этот день не было, отдал приказ не погружаться ночью слишком глубоко, чтобы не дразнить подводных драконов, и присоединился к команде, находящейся на камбузе.

Таким образом, в Марбурге и в Атлантике, несмотря ни на что, было все-таки весело, а вот в Стамбуле — нет. Да, погиб и третий приказчик торговца Йилдиза, самый умный из тех, что у него когда-либо были, его новоиспеченный бухгалтер. Он был призван в Месопотамию и писал ему до последнего дня на военных открытках, купленных в магазине Нурезина: «Дорогой хозяин, сегодня мы подошли прямо к красному городу Шайба. Попытались атаковать его, но на красной железной земле погибло много праведников, а многие попали в плен. Я, слава Аллаху, остался цел и невредим и нахожусь вместе со своими». «Дорогой мой хозяин, мой добрый отец, из-за поражений под Шайбой и на реке Хамисийи сегодня в больнице в Багдаде покончил с собой наш командир Ашкери-бек, что стало для нас очень сильным ударом». «Дорогой отец, мы отступаем к реке Тигр. Наш новый командир Нарудин — слава Аллаху и его пророку — вселяет в нас уверенность». «Милый хозяин, сегодня на помощь к защитникам Багдада подошла наша свежая армия Мехмеда Фазиль-паши. Все мы целовали друг друга как братья». «Дорогой отец, военное счастье перешло на нашу сторону, мы загнали британцев в крепость Карс. Не даем неверным ни пищи, ни воды».

А потом открытки перестали приходить. Если бы приказчик писал на открытках Биро, а не на военных карточках Нурезина, то он наверняка бы и после смерти сообщал: «Я жив!», «Я жив!», но турецкие открытки не были столь талантливы. Правда, приказчик, несостоявшийся бухгалтер, собственной рукой написал еще одну открытку, но ее не пропустила военная цензура. А потом он погиб в окопах под Карсом. Сейчас никому не нужно было сообщать о его смерти — ни людям, ни молве. Приказчик сам потрудился объяснить: если он перестанет писать, это будет конец. Он и был. Конец. Торговец погасил еще один светильник на складе своей души. Теперь у него оставалось только двое его помощников, которых он любил, как собственных детей: милый долговязый парень, развлекавший всех своими песнями и смехом, находился в Палестине, а самый младший, 1897 года рождения, сущий ребенок — в Аравии. Но они ему не пишут. Они неграмотные. Как он узнает об их гибели? Ему дадут знать. Дверь будет открыта. Ее и не стоит закрывать, ведь известие перепрыгнет через три стены и откроет три замка. А может быть, они выживут? Они вернутся, надеется эфенди, он снова откроет уже давно закрытую лавку — и все будет как прежде, только красные приправы, олицетворяющие неверных, никогда не будут продаваться лучше, чем зеленые, олицетворяющие праведников. Или, может быть, все напрасно. Приближается 1917 год, и его ждут со страхом. Шестидесятый год торговли для одного верного мусульманина. Почему он должен быть рабом одного изречения? На следующий день он перестанет думать об этом.

На следующий день наступило 1 июля 1916 года по новому стилю. Точно в семь часов двадцать минут взорвалась мина, начиненная тринитротолуолом, весом в 18 000 килограммов. Взрыв был сигналом для начала второй величайшей битвы этого года на Западном фронте — битвы на реке Сомме. Так же как и сражение под Верденом, эта битва — в головах генералов — должна была положить конец Великой войне и всем войнам вообще, но произошло обратное. Древняя римская дорога из Альбера в Бапом в два слоя была покрыта трупами сражающихся, а французские и британские генералы снова не приняли во внимание стойкость немецких солдат, прочность их укреплений и новых бункеров. Только на небольшом участке фронта, на южной части римской дороги, оборона была прорвана. Пали города Эрбекур, Бискор, Асвиль, а десяток немецких бункеров вместе с их гарнизонами остались на ничейной земле. Французы решили, что штурм бункеров в топкой пойме будет только бесполезной жертвой человеческих жизней, и поэтому оставили их в блокаде, продолжая прорыв к городам на севере. Французские солдаты, окружавшие каждый бункер, окопались и провоцировали противника израсходовать все боеприпасы; ждали, пока те съедят все запасы продуктов, выпьют всю воду и сдадутся.

В одном из таких бункеров оказался Александр Витек, сын Карела Витека, самого известного на севере сербской Воеводины шорника. Увидев, что он, вместе со всем гарнизоном бункера, окружен и что ему грозит неминуемая смерть, Витек решил написать завещание. Начал он его так: «Я, Александр Витек из Суботицы, в здравом уме решил оставить все, что имею, хотя в данный момент я не имею абсолютно ничего». И продолжил: «Я сын известного шорника Карела Витека, но старик еще не переписал мастерскую на мое имя, так что ее я не могу завещать никому. Два года я изучал архитектуру в Цюрихе, их я завещаю своим бородатым профессорам, никогда меня не замечавшим. У меня три брата и две сестры, и им я не могу подарить ничего, кроме пощечин и несправедливости, которыми я их и так щедро одарил. Если подумать более серьезно, то из земных благ в моей собственности есть только конь, серый в яблоках, но о нем мы поговорим позднее. Кроме этого коняги у меня есть только будущее. Его я и намерен завещать, высказав свою последнюю волю. Сегодня трое моих товарищей и я съели последние резервы продовольствия и начали пить собственную мочу, поэтому я считаю, что самое время разделить в этом завещании свое будущее.

Перечислю все, что завещаю: у меня есть поэтический дар и я собирался писать стихи, но так и не начал ни одного стихотворения, не говоря уже о том, чтобы закончить. Все мои ненаписанные стихи я оставляю Милене из Липицы, с которой я познакомился в Цюрихе. Ей я посвящаю ненаписанные стихотворения „Стража“, „Солдат на войне не должен плакать“ и „На заре я превратился в ветер“. После окончания этой страшной войны я собирался продолжить изучение архитектуры — это я завещаю моему другу Франтишеку, пусть он закончит обучение. У меня были большие планы. Как архитектор я думал оставить след во многих городах. Завещаю непостроенную стеклянную оранжерею для тропических растений своему родному городу. Церковь Франциска Ассизского с башней и часами я завещаю городу Сегеду, здание муниципалитета — Белграду, а Парижу, куда меня должна была привести слава, завещаю здание нового отеля на набережной Сены, стеклянное здание нового павильона Всемирной выставки и арку нового железнодорожного вокзала „Гар-дю-Нор“.

Со зданиями закончено. Теперь о молодости и старости. Молодость я хотел бы провести в Ницце, годы зрелости — в Париже, а старость — в Нью-Йорке, но сейчас вижу, что из этого ничего не выйдет. Поэтому я оставляю свою молодость солнцу юга, свою зрелость — стальным переплетениям башен и гимаровских входных павильонов Парижского метро, а старость — небоскребам Нового Света, где и останется мой дух. Я подумывал о женитьбе. Всех своих детей: трех прекрасных сыновей в матросских костюмчиках и двух аристократически бледных девочек оставляю женщине, с которой я не встретился. Нет, нет, это не Милена, которой я завещал свои стихи, это — другая, мягкая, умная и терпеливая женщина, с которой я не успел познакомиться и сделать предложение. С ней мне было суждено завести детей, и ей я теперь их, нерожденных, оставляю.

Теперь я готов к смерти. Мне не было суждено погибнуть в 1916 году в этом бункере, пропахшем плесенью и что еще хуже — нами, солдатами. Я должен был прожить до 1968 года, увидеть прогресс науки, новые материалы для строительства высотных зданий и процветание человечества, которое наступит, когда эта Великая война положит конец всем войнам между людьми. Тот год, когда я должен был умереть, окруженный внуками и учениками, я дарю молодым людям и студентам и желаю, чтобы они прожили его так, как им это и положено — бунтовщиками.

Ну а теперь несколько мелочей. Я хотел купить чемодан „Луи Виттон“, и сейчас завещаю его своему младшему брату, путь он путешествует с ним по миру. Я хотел купить серо-голубой цилиндр и трость в лондонском „Локе“, и сейчас завещаю их среднему брату, пусть он станет настоящим джентльменом. А еще я хотел купить табакерку с нюхательным табаком: ее я оставляю дедушке. Вот теперь все. Ах да, мой серый в яблоках конь, моя единственная материальная собственность. Конь убежал незадолго до того, как меня призвали. Если он не найдется, то я завещаю его церкви, а если найдется, то пусть принадлежит моему племяннику Станиславу».

Может быть, солдат Двуединой монархии, завещавший свое будущее, хотел бы дополнить свое завещание, но подошла его очередь занять место стрелка. Единственный выстрел снаружи поразил его через амбразуру, как только он взял в руки оружие, и завещание Александра Витека в тот же миг вступило в силу. На звук выстрела птицы-пересмешники полетели совсем низко над землей, подражая своими дребезжащими криками детскому плачу. Громады облаков тихо плыли по небу, и казалось, что они почти касаются земли, на которую уже упали крупные капли дождя… В тот момент, когда солдат Витек рухнул на пол обреченного бункера, над ним пролетел самолет.