Чтение онлайн

В первую очередь триумвиры договорились вот о чем. Цезарь обязан был провести аграрный закон через сенат, а также добиться утверждения распоряжений Помпея на Востоке, чему сильно противился Лукулл. В интересах Красса, по другому закону, снижалась арендная плата для откупщиков, а это сулило новые и большие барыши. Аграрный же закон предусматривал раздачу земель в Кампании для ветеранов Помпея, а если бы их не хватило на всех, то землю предполагалось покупать за деньги, полученные в качестве податей с новых восточных провинций.

Разумеется, сенат встретил эти предложения в штыки, и об их одобрении и проведении в жизнь не могло быть и речи. Тогда Цезарь перенес обсуждение законопроекта прямо в комиции. Второй консул, Бибул, старался всячески противодействовать коллеге – ссылался на неблагоприятные прогнозы понтификов и авгуров (а в такие дни нельзя было проводить заседаний), прибегал и к другим уловкам; в этом ему помогали и некоторые народные трибуны из партии оптиматов, пользуясь своим правом вето. Но, несмотря на активное противодействие, Цезарь упрямо ломил по-своему. Его главный оппонент Катон, открывая секрет Полишинеля, говорил о противозаконных действиях не только одного Цезаря, а всего триумвирата, этого, как выразился один из современников, ученый и писатель Варрон, «трехголового чудовища».

В день голосования на Форуме произошла форменная свалка. Сюда явились заинтересованные в этом ветераны Помпея с кинжалами под плащами, и это стало решающим аргументом. Катона они, как котенка, просто вышвырнули с Форума, а консул Бибул вынужден был спасаться бегством. Как это похоже на действия Бонапарта, когда он выкинул из зала заседаний депутатов, не захотевших утвердить его первым консулом Франции.

Чтобы аграрная реформа неукоснительно проводилась в жизнь, была создана специальная комиссия, которую и возглавили заинтересованные лица – Красс и Помпей.

Ну а Бибул в знак протеста против произвола заперся у себя дома и не появлялся в должности до конца годичного срока. Шутники говорили, что этот год стал годом не Цезаря и Бибула, а Юлия и Цезаря. Дело в том, что летоисчисление тогда велось по консульствам – говорили, что те или иные события происходили в консульство того-то и того-то. Подобно тому, как мы теперь говорим, что это было при Сталине, а при Брежневе жить стало легче, чем при Хрущеве, и так далее.

Так вот в консульство Цезаря был принят еще один важный закон – об ужесточении ответственности наместников за лихоимства в провинциях, для которых была установлена определенная сумма налогов и податей, и управленец обязан был строго отчитываться во всех денежных делах. Ранее проконсул или пропретор, получая на год какую-либо провинцию, старался за это время выжать из нее максимум, обрекая на нищую жизнь самих провинциалов, да и следующий наместник уже с трудом выколачивал для себя выгоду.

Эта ситуация с годичным наместничеством триумвират не устраивала. Они решили увеличить срок губернаторства до пяти лет, полагая, что наместники будут вынуждены развивать экономику в подвластных им регионах и добиваться стабильных доходов.

Надо ли говорить, что сенат бурно протестовал против этих нововведений Цезаря. И он, мастер интриг и махинаций, решил скомпрометировать оптиматов. Он нашел продажного доносчика. А им оказался все тот же Луций Веттий, в свое время обвинявший Цезаря в связях с Катилиной, и консул подговорил его объявить о подготовке покушения на Помпея, при этом Веттий должен был назвать имена заказчиков предполагаемого преступления. «Но, – как пишет Светоний, – одно или два из этих имен были названы напрасно и только возбудили подозрение в обмане, он разочаровался в успехе столь опрометчивого замысла и, как полагают, устранил доносчика ядом».

Вот еще один штрих к портрету нашего героя.

Конечно, Цезарь не без удовольствия подышал бы дымом погребального костра на похоронах Помпея, он прекрасно понимал, что этот самый влиятельный в Риме человек союзник ему лишь на время, пока ему это выгодно. Поэтому он постарался поскорее осуществить спланированную, видимо, заранее матримониальную комбинацию. Помпей, возвращаясь с Востока, узнал, что его жена Муция изменила ему с Цезарем. При этом, говорят, он тяжело вздохнул и назвал обидчика Эгистом. Эгист, как известно, был любовником Клитемнестры, жены Агамемнона. Что имел в виду великий полководец, называя Цезаря Эгистом? Быть может, предчувствовал, что ему, как и Агамемнону, павшему от руки Эгиста, грозит опасность со стороны Цезаря? Наш любвеобильный герой соблазнил Муцию не без задней мысли. Ему нужен был развод Помпея, чтобы женить его на своей дочери Юлии. Это должно было послужить залогом долгосрочного союза. Даже если политические дела Помпея пойдут хорошо в отсутствии Цезаря (а ему предстояло после консулата стать наместником какой-либо провинции), он не вдруг сможет отказаться от договоренностей, подкрепленных и родственными отношениями. У Цезаря в расчетах всегда был дальний прицел.

Помпей почему-то соглашается на предложение консула и в пятьдесят девятом году женится на его дочери. И все же он ревниво и с большой долей зависти смотрел на энергичного, решительного, умного и удачливого Цезаря, чувствуя, что этот «Эгист» станет ему кровным врагом, и подспудная нелюбовь, даже ненависть к Цезарю, чуткая и подозрительная, всегда жила в душе Помпея.

Стал рогоносцем и Красс. Цезарь спал с его женой Тертуллой тоже не бескорыстно. Широкой огласки эта связь не получила. В этом случае Цезарю было необходимо, чтобы Тертулла влияла на мужа в нужном направлении (дабы он не скупился и был сговорчив), да и в психологическом плане он чувствовал определенное превосходство над Крассом.

Сам же Цезарь женился на Кальпурнии, дочери Луция Пизона, избранного консулом на следующий год. В этом тоже был свой расчет. Ему было нужно, чтобы его преемник в делах управления государством придерживался бы предложенной триумвирами программы.

Кальпурния, впрочем, осталась Цезарю верной женой до конца его дней, она смотрела сквозь пальцы на его донжуанство и длительную связь с Клеопатрой, родившей ему к тому же сына Цезариона, но об этом позже.

Должен был сыграть свою роль по замыслам Цезаря и Клодий, виновник его скандального развода с Помпеей. Он не стал с ним ссориться из-за этого (дескать, все мы мужики одинаковы, все мы норовим залезть в чужую постель), увидев в нем очень удобное оружие в политических играх. Пользуясь своей консульской властью и влиянием, а также поддержкой Помпея и Красса, он провел Клодия в народные трибуны, имея в виду и еще одну цель: обезвредить своего политического противника Цицерона. Клодий ненавидел его за то, что тот после памятного праздника Доброй Богини свидетельствовал против него в суде. Поэтому он стал преследовать Цицерона с обвинением, что тот без суда казнил катилинарцев. В конце концов он добился того, что известного оратора и философа, проконсула со званием «Отца отечества» изгнали-таки из Рима.

Другой серьезной проблемой был и Катон, непримиримый и ни в чем не собиравшийся отступать твердолобый консерватор, которого очернить, а тем более обвинить не представлялось возможным. Никакая грязь к нему не приставала, он был кем-то вроде святого, ни один житель Города даже в голову не мог себя взять, что Катон хоть в чем-то погрешил против римских законов, обычаев предков или, боги свидетели, имел какие-либо корыстные помыслы.

Для Цезаря Катон был больше чем политический противник и преграда на пути к первому месту в государстве, он был его соперником и на пути к бессмертию, к божественности. Он был непогрешим и тем велик. Вспомним Плутарха: «Чем меньше он стремился к славе, тем более к ней приближался». В нем было то, чего не было ни у кого из тогдашних прожженных политиканов, – чистота помыслов и искренняя вера во всемогущество закона и римской демократии. Можно сказать, Катон был оплотом республиканской морали, знаменем и верой в то, что справедливость в мире все-таки существует.

Цезарь пытался скомпрометировать Катона всеми способами. Он вступил в любовную связь с его сводной сестрой Сервилией, которой в ту пору было уже тридцать девять лет. Она была матерью того самого Брута, который вместе с другими заговорщиками примет участие в ритуальном убийстве Цезаря в сенате, но об этом в последней главе. Несмотря на такой возраст, Сервилия нравилась Цезарю, и он, домогаясь ее, подарил ей жемчужину стоимостью шесть миллионов сестерциев. Об этом сплетничал весь Рим, однако никто этому не удивлялся – консул ни в чем не скупился и проматывал деньги легко, изумляя всех щедростью. За год своего консульства он истратил все, что добыл, будучи наместником в Испании.

Роман с Сервилией случился у него еще до свадьбы с восемнадцатилетней Кальпурнией, поэтому можно предположить, что он подумывал о женитьбе на сестре Катона. Но, зная, что тот на это наверняка не пойдет и от этого не уймется, – ведь отверг же он матримониальные предложения Помпея, а к нему он был более благосклонен, чем к Цезарю, – решил этого не делать.

Досужие античные биографы предполагают даже, что у Цезаря с Сервилией была связь еще в молодости; в год консулата он ее просто возобновил, и плодом того давнего романа являлся Брут. Они выводили это из предсмертных слов Цезаря. Увидев среди обступивших его убийц и Брута, он произнес: «И ты, дитя мое?» Стало быть, предполагают они, Брут вполне мог быть сыном Цезаря от Сервилии.