Чтение онлайн

Этой же осенью 1837 года оказался на Кавказе и Николай I. Проводя ревизию Военной линии, нагрянул в Ставрополь. Толпы ликующего народа. А в местной гостинице – Лермонтов и Александр Одоевский, декабрист, уже отбывший каторгу и теперь сосланный под пули горцев. Отважный до дерзости, Одоевский вышел на балкон и прокричал проезжающему императору: «Аве, Цезарь, моритури те салютант!» (Цезарь, обречённые на смерть приветствуют тебя!). Приятели смельчака поспешили увести его в комнаты, дескать, если тебя услышат – беда. На что декабрист вполне резонно ответил: «Но, господа, русская полиция по латыни ещё не обучена».

Царская ревизия была проделана с неимоверной быстротой и обошлась российской казне, что называется «в копеечку» – 143 438 рублей 59 копеек. Нелегко представить, но в этой гонке ретивым императором было загнано 170 лошадей! Свита изнемогала от усталости, а самодержец только понукал – быстрей да быстрей. Николай I отличался спартанским аскетизмом. Даже у себя во дворце спал на железной кровати, накрываясь солдатской шинелью. Занимался государственными делами по 18 часов в день. Однажды во время манёвров на Бородинском поле 8 часов провёл в седле, не слезая с лошади, на жаре перед 240-тысячной армией, совершающей свои учебные действия.

10 октября на Дубийском поле под Тифлисом император произвёл смотр Кавказского корпуса, среди частей которого были и Нижегородские драгуны. Царь был в добром настроении и за удачную парадировку приказал выдать всем нижним чинам по два рубля, по два фунта рыбы и по две чарки вина. Опытный царедворец Бенкендорф счёл этот момент весьма подходящим, чтобы замолвить словечко за Лермонтова. Опальному поэту вышло высочайшее прощение, и на следующий день был подписан приказ о его переводе в Гродненский гусарский полк, не участвующий в Кавказской войне.

Нужно сказать, что среди четырёх, прорысивших перед самодержцем эскадронов Нижегородских драгун самого Михаила Юрьевича не было. В эту пору поэт, незадолго до того обворованный в Тамани, всё ещё находился в Ставрополе без вещей и денег. Впрочем, царь о его отсутствии на параде не знал. Кроме личных вещей среди украденного оказался и пакет, который Лермонтов взялся доставить Николаю Мартынову от его родных. В пакете находились деньги и письма. Деньги Михаил Юрьевич отдал из своих, а вот пропажа писем несколько испортила отношения между двумя приятелями, однокашниками по юнкерской школе. Во всяком случае, мать Николая в последующей переписке с сыном высказала предположение, что никакой кражи не было, дескать, лукавый «почтальон» попросту вскрыл эти письма и прочитал.

В пору своих скитаний по Кавказу Лермонтов всё ещё горит негодованием на убийц Пушкина и у него исподволь вызревает план мести, разумеется, литературной. На этот раз он отказывается от прямого обращения к недругам Александра Сергеевича. Да и зачем действовать столь опрометчиво, когда в арсенале поэзии имеется эзоповский язык иносказаний и аллегорий?

И вот перво-наперво описываемое событие отодвигается лет на двести назад; Александр Сергеевич преображается в московского купца Степана Калашникова; французский эмигрант, кавалергард Дантес – в «басурманского сына», опричника Кирибеевича, а император Николай I – в своего мнительного и жестокосердного предшественника Ивана Васильевича Грозного. Даже само определение «басурманский сын» указывает на французское происхождение Кирибеевича-Дантеса. Вспомним, что в своём «Бородино» Лермонтов написал «И отступили басурманы», имея в виду именно французов.

Да и во всём остальном почти полное тождество «Песни про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» с пушкинской дуэльной историей. Причём по некоторым пунктам это соответствие доходит до мельчайших деталей.

И там, и тут время действия – зимние праздники, очевидно, масленица. И причина поединка – поруганная честь жены Калашникова-Пушкина, ставшей предметом всяческого злословия и сплетен:

И вызов на бой принадлежит Кирибеевичу-Дантесу, и удар свой, свой выстрел наносит он первым. Единственное отклонение в сюжете от реального хода событий – поверженным на дуэльном поединке оказывается не Калашников-Пушкин, а Кирибеевич – Дантес. Но это отступление от полного параллелизма – не только необходимая маскировка, иначе бы намёк на Пушкина мгновенно обнаружился и затея провалилась, это отступление от правды позволяет Лермонтову указать на главного виновника смерти поэта – на царя, который с самодовольной издёвкой обращается к своей жертве:

Как созвучны эти слова добродетельной личине Николая I, не постыдившегося над ложем умирающего поэта выказывать себя его благодетелем, мол, и долги твои уплачу, и семье твоей помогу: «твои дети – мои дети»… Впрочем, и это циничное лицемерие императора отражено в «Песне»:

«Песня» – единственная дань Михаила Юрьевича старинному поэтическому ладу, употреблённому ради конспирации и к которому ни прежде, ни потом он уже не прибегал. И тем более странно, что ни один исследователь до сих пор не обратил внимания на истинную подоплёку «Песни». Недаром сказано: «утаил от премудрых и открыл младенцам».

Только 1 ноября Лермонтов добрался до штаб-квартиры Нижегородского драгунского полка, где и узнал о своём новом назначении в Гродненский гусарский. Разумеется, был обрадован, и 3 января следующего года уже оказался в Москве, а вскоре добрался и до Петербурга.

Нюх цензоров тонок чрезвычайно, и то, чего не в силах разглядеть литературоведы, цензоры могут легко учуять своими натренированными в политическом сыске носами. «Песнь про купца Калашникова…» они отвергали с упорством, делающим честь их профессионализму. И только Жуковскому, восхищённому художественной прелестью этого шедевра, удалось добиться разрешения на его публикацию. И тем проще Василию Андреевичу было это сделать, что, будучи человеком с младенчески чистой совестью и удивительным прямо-таки голубиным благодушием, он, вероятно, и сам не находил в «Песне…» никаких намёков на личности. Только блаженная житейская слепота и позволяла ему обретаться в гадючнике царского двора, наивно считая этот клубок ядовитых чудовищ прекрасными и благородными людьми. Оттого и Пушкина укорял в неблагодарности к его «царственному покровителю», пока не заглянул в архив погибшего поэта и не убедился в откровенно враждебном отношении властей к своему другу.

«Песня…» была опубликована Краевским в «Литературных прибавлениях» к журналу «Русский инвалид». Памятуя, что обстоятельства могут развязать языки и самым близким друзьям (случай собственного предательства по отношению к Раевскому), Михаил Юрьевич, похоже, ни с кем не обмолвился о действительной современной подкладке своей поэмы. И вообще, делиться своими тайными замыслами – дело неблагодарное и неблагородное. Догадается публика сама – хорошо, а не догадается – ещё лучше. Зачем болтать о том, что, может быть, только грезилось и на бумагу не легло?