Чтение онлайн

Лермонтов и Монго-Столыпин поселились на общей квартире, однако же каждый располагал своими отдельными комнатами, а на конюшне Михаил Юрьевич держал двух собственных верховых лошадей. Писал ночами и утром. Прочее время расходовалось по заведённому обычаю на посещение целебных источников, вечеринки в обществе пятигорских дам и молодых офицеров, а также кутежи.

13 июля собрались в доме, принадлежащем наказному атаману Кавказского казачьего войска генерал-майору Верзилину. Сам он в эту пору находился в Варшаве, а тут проживала его жена и две взрослые дочери, среди пятигорской молодёжи прозываемые грациями. На вечеринку обещал прийти и Мартынов, щеголявший в костюме горца. Этот наряд вызывал у Лермонтова постоянные насмешки. «Горец с большим кинжалом» – так не без яду подразнивал поэт бутафорского кавказца. Когда Мартынов появился в дверях гостиной, Михаил Юрьевич беседовал с одной из граций, а Трубецкой музицировал на фортепиано, отчасти заглушая ведущиеся разговоры. Заметив Мартынова, Трубецкой резко оборвал игру, и в наступившей тишине отчётливо прозвучала реплика Лермонтова, обращённая к собеседнице: «свирепый горец». После вечеринки Мартынов нагнал поэта на выходе и сказал: «Господин Лермонтов, я много раз просил вас воздержаться от шуток на мой счёт, по крайней мере, в присутствии женщин». – «Полноте, – ответил Михаил Юрьевич, – вы действительно сердитесь и вызываете меня?» – «Да, я вас вызываю»…

15 июля, в день роковой дуэли, поэт поведал своему секунданту о задуманных им двух романах: один – о войне с Наполеоном, другой – о кавказской жизни, в котором найдут отражение и Персидская война, и смерть Грибоедова. Поведал Михаил Юрьевич и о своей мечте издавать собственный журнал. А за час до поединка, обедая со своей кузиной Екатериной Быховец, выпросил у неё золотой ободок – бонду, которой девушка скрепляла причёску, выпросил «на счастье», как талисман, и положил в карман сюртука.

После обеда, в шестом часу противники съехались у подошвы Машука справа от дороги, ведущей из Пятигорска в Шотландскую колонию. Грустный намёк, что поэту суждено отправиться к праотцам. Лермонтов выстрелил в воздух, а затем, после тщательного прицеливания, на условленных двенадцати шагах был убит наповал своим школьным товарищем. Пуля, которая могла бы только скользнуть по телу, наткнулась на золотой ободок и рикошетом прошила оба лёгкие поэта насквозь. Убийственно сработавший талисман оказался последним звеном в цепи пагубных суеверий, из которых первые два – Петербургская гадалка и монетка, упавшая в Ставрополе решкой. Столь чуткий к поэтическому слову, Лермонтов оказался глух к предостережениям Господа, воспрещающего обращаться к гаданиям, а также полагаться на дело рук человеческих.

Беспечные секунданты, рассчитывавшие, что дуэль между давними друзьями обернётся примирением и весёлой попойкой, не позаботились ни об экипаже, ни о присутствии доктора. И вот теперь пришлось Монго-Столыпину и Глебову отправляться в Пятигорск за повозкой, а Трубецкой и Васильчиков остались при убитом и насквозь промокли, ибо сразу после смертельного выстрела разразилась необыкновенной силы гроза.

Похоронили Михаила Юрьевича на небольшом Пятигорском кладбище. Местный протоирей Александровский был оштрафован на 25 рублей, хотя никакого обряда в данном случае не совершал, но и сопровождать тело убитого на дуэли священнику не полагалось. Зато случилось так, что поручика Лермонтова в его последний путь несли на руках офицеры всех четырёх полков, в которых он служил: лейб-гвардии Гусарского, Нижегородского драгунского, Гродненского гусарского и Тенгинского пехотного.

Когда умирает молодой человек, возникает ощущение незавершённости пути, ибо его конец почти сливается с началом. Жизнь представляется оборванной на полужесте, полуслове, полувзгляде. Михаил Юрьевич Лермонтов не успел вполне обозначить своего зрелого возраста, дистанцироваться от легкомысленной, взбалмошной, а в чём-то иногда и порочной юности, как это было дано, скажем, Пушкину.

И всё же превращение разбитного и циничного донжуана в серьёзного и глубокого писателя произошло. А случилось оно где-то на рубеже между двумя встречами Лермонтова с Белинским: Пятигорской – в 1837 году и Петербургской – в 1840-м. Виссарион Григорьевич посчитал, что в первый раз Михаил Юрьевич укрылся от него за насмешливой маской светского фата, а потом предстал уже в подлинном виде. Великий критик, вероятно, не учёл, что три года, разделяющие эти два события, были очень существенным этапом краткой по срокам, но интенсивной по чувствам и мыслям жизни поэта, этапом на его пути к самому себе.

Чем же оказалась для Лермонтова его последняя дуэльная история? Как это часто бывает, именно встреча с давними друзьями воскрешает в человеке уже преодолённое и теперь не актуальное, и человек начинает сбиваться на прежнее, ибо ещё не успел включить прошлое в свою новую, более зрелую форму взглядов и отношений. Он как бы ощущает некую эйфорию и экзальтацию упразднённого времени. Вот и Михаил Юрьевич принялся школьничать со своим давним товарищем «мартышкой» совершенно в юнкерском духе. А тот, натура слишком заурядная, уже давно отошёл от своего детства, посолиднел, ороговел. Не понял и не принял этих мальчишеских шуток, но посмотрел на своего бывшего товарища уже вполне отчуждённо, оскорбился, вызвал его на дуэль и убил.

Комиссия военного суда в Пятигорске приговорила и убийцу Лермонтова, и секундантов к лишению чинов и прав состояния. Но высочайшая конфирмация, последовавшая от государя, оказалась куда более снисходительной к этому преступлению: «Майора Мартынова посадить в крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному покаянию, а титулярного советника князя Васильчикова и корнета Глебова простить, первого во внимание к заслугам отца, а второго по уважению к полученной им в сражении тяжёлой ране». Что касается Монго-Столыпина и Трубецкого, их участие в поединке секунданты, посовещавшись, решили скрыть. Монго-Столыпин уже фигурировал по делу о дуэли с Барантом, а Трубецкой приехал на воды без разрешения. Им грозили более строгие взыскания.

Командующий Кавказской линией генерал-адъютант Граббе на донесение по поводу следствия о дуэли ответил: «Несчастная судьба у нас, русских. Только явится между нами человек с талантом – десять пошляков преследуют его до смерти». К словам Граббе можно добавить разве что ещё и ту грустную истину, что поэтов в России во все времена убивали вполне безнаказанно.

Весною 1842 года прах Михаила Юрьевича был перевезён в цинковом гробу в Тарханы для перезахоронения в усыпальнице, построенной Елизаветой Алексеевной Арсеньевой для своего любимого внука. Ну а князю В. Одоевскому вернули альбом, за несколько месяцев до гибели подаренный Лермонтову с условием, что когда страницы заполнятся стихами, даритель получит его обратно. Увы, альбом остался незаполненным. И всё-таки несколько шедевров поэт успел вписать в него своею рукой. Вот один из них, как-то совсем по пушкински печально-светлый, исполненный мудрой умиротворённостью и желанием покоя.

Талант – почти что вещь. Можно пустить в оборот и получить всяческую прибыль, можно закопать и оказаться в накладе. А вот возможно ли, чтобы человек, не ведая или не желая знать о ниспосланном ему чудесном даре, изменил своему предназначению? Нам известны приключения библейского пророка Ионы, бежавшего от Господа Бога, побывавшего в брюхе у кита и всё-таки пришедшего в Ниневию, чтобы выполнить удручавшее его поручение Всевышнего. Ну, а Фёдор Иванович Тютчев, в чём было его назначение? Кем считал себя он сам? И за кого принимали его другие? Профессиональный дипломат, увы, так и не одержавший ни одной политической победы. И он же поэт-дилетант, стыдившийся своего сочинительства, равнодушный к судьбе своих стихов и покоривший ими весь мир. Контраст, заставляющий задуматься о глубинном смысле слова «призвание» и о власти этого слова над человеком.

Фёдор Иванович Тютчев родился 23 ноября 1803 года в селе Овстуг Брянского уезда в старинной дворянской семье. Не от своего ли далёкого предка – боярина Захария Тютчева, посетившего хана Мамая в Орде незадолго до Куликовской битвы, унаследовал он дипломатические способности? По крайней мере, известно, что Захарий, чтобы выполнить посольское поручение Дмитрия Ивановича, князя Московского, проявил и немалую сметку, и редчайшее мужество. Ну а поэтический дар, как известно, не наследуется, но даётся единожды и более в роду не встречается.

Рос мальчик в семье добронравной и спокойной, самого обычного помещичьего уклада. Религиозны, общительны, хлебосольны – всё в меру. Выделялись разве что умом да сметкою, а потому и состояли в почёте у соседей. Когда Феде было только 9 лет, в воспитатели к нему был приглашён поэт-переводчик Семён Егорович Раич. Выбор наставника предопределил всё: и будущие интеллектуальные успехи Тютчева, и его житейскую неприспособленность.

Прежде всего воспитатель сумел заронить в душу мальчика любовь к латинской поэзии и в особенности к Горацию, являвшемуся предметом его собственного увлечения, а также взрастил в нём «горацианское», т. е. созерцательное, отношение к жизни. Нередко в пору летнего проживания в Овстуге Раич и маленький Федя выходили за околицу села и, расположившись где-нибудь на холме над рекою в виду зеленеющих рощ и полей, читали латинских авторов. Эти прогулки впечатлительного мальчика с гувернёром-эстетом, вероятно, и заложили основу высокого лирического чувства, которое впоследствии наполнило поэзию величайшего певца русской природы.