Чтение онлайн

Известие о казни Дмитрия-посадника произвело тяжелейшее впечатление на новгородцев: до этого времени никто из московских великих князей не осмеливался так расправляться со знатными людьми города. Тогда новгородский архиепископ Филофей отправился в стан Ивана Васильевича просить мира. Вместе с ним пошли на поклон и граждане города. Новгородцы обязались заплатить 15 тысяч денег серебром, отдали многие земли, поклялись в срок выплачивать дань, не иметь никаких отношений с Литвою, не принимать у себя врагов князя московского, а главное — отменили свои Вечевые грамоты и признали верховную судебную власть московского государя.

Гордая голова Новгорода склонилась. Итак, Новгород пострадал «за измену», за готовность и желание отдаться Литве. Но были ли тогда отношения с нею по-настоящему враждебны, видели ли новгородцы в ней врага?

Перед Куликовской битвой Великое княжество Литовское объединяло под своей властью не только собственно Литву, но и земли бывшей Древней Руси, разрозненной после татаро-монгольского нашествия: Смоленщину, Киевское, Черниговское, Волынское княжества. Русский язык был государственным, большую часть народа составляли славяне, и вероисповедание было православным. Это также именовалось Русью, и официальное название государства было «Великое княжество Литовское и Русское».

Великокняжеский московский престол и князей литовских связывали давние родственные узы. Дочь великого князя литовского Гедимина Айгуста (в крещении Анастасия) была первой женой московского князя Симеона Гордого (1340–1353), старшего сына Калиты, дяди Дмитрия Донского. Вторым браком он был женат на дочери тверского князя Марии Александровне. Ее сестра Ульяния Александровна Тверская (1331–1400), правнучка брата Александра Невского, была выдана своими именитыми родственниками за князя литовского Ольгерда Гедиминовича (1345–1377). Это был второй брак Ольгерда [49] . Первым он был женат на русской витебской княжне Марье Ярославне. Сыновья князя Ольгерда от этого брака с русской княжной — Андрей Ольгердович князь Полоцкий и Дмитрий Ольгердович Брянский, князь Брянского княжества, еще до Куликовской битвы перешли на службу к московскому князю Дмитрию Ивановичу и принимали участие в битве на его стороне. Сам князь Ольгерд Гедиминович умер за три года до сражения Руси с ханом Мамаем. Однако его сын Ягайло от брака с тверской княжной Ульянией не поддержал Москвы — соперницы Твери. Он стал союзником хана, однако в самом сражении не участвовал — его войска не дошли до места сражения, так как, когда Ягайло узнал о поражении Орды, он повернул обратно.

После победы на Куликовом поле князь Ягайло стал искать союза с Дмитрием Донским, и уже готовилась его свадьба с сестрой московского князя, которая должна была сопровождаться православным крещением всей Литвы, к этому времени последней в Европе еще остававшейся языческой. Однако нашествие хана Тохтамыша на Москву спустя два года после Куликовской победы, преступная легковерность москвичей, открывших ворота хану, сожжение города — нарушили эти договоренности. Ягайло в 1386 году принял католичество и обвенчался с польской королевой Ядвигой, положив начало династии Ягеллонов. Возникла польско-литовская уния, а литовцы были крещены по католическому обряду.

Сестра Ягайло — Елена Ольгердовна — вышла замуж за героя Куликовского сражения, двоюродного брата Дмитрия Донского — князя Владимира Андреевича Серпуховского Храброго. Их внучка Мария Ярославна вышла замуж уже за внука Дмитрия Донского — Василия II — и стала великой княгиней московской (1433–1485). Сыном Василия II и Марии Ярославны и был Иван III (1440–1505).

Иная судьба была у другого сына Гедимина — и брата Ольгерда — Кейстута. Кейстут женился на языческой жрице из Паланги — Бируте. Могила ее и доныне почитается в Паланге, куда она вернулась после убийства ее мужа племянником Ягайло. Сын Кейстута и Бируты — Витовт никогда не простил своему двоюродному брату смерти своего отца. Великий князь литовский Витовт (1350–1430) был женат на смоленской княжне Анне, и их дочь Софья Витовтовна была отдана замуж за сына Дмитрия Донского — Василия I Дмитриевича. Великая княгиня московская (1392–1453) Софья Витовтовна жила в Ваганькове и пользовалась уважением. Своего сына Василия Васильевича она возила в гости к отцу в Вильну. Дед Витовт любил внука. Сын Василия II Васильевича — Иван III, внук Софии Витовтовны и Елены Ольгердовны имел, таким образом, предками литовских князей.

«Всего страннее то, — пишет Карамзин, — что Василий в духовном завещании приказывает супругу и детей своих королю польскому Казимиру, называя его братом». Таким образом, в самом имени «Литва» не заключалось откровенно враждебного смысла. Туда многие русские князья «отъезжали», когда ссорились с московским государем. Однако Иван III не простил новгородцам связи с Казимиром, хотя его отец назвал Казимира своим братом и вручил его покровительству жизнь малолетнего Ивана.

Первый и самый тяжелый удар Новгороду был нанесен — оставались еще два. Они не замедлили последовать, хотя и растянулись во времени.

Карамзин отмечает, что Иван III не спускал глаз с Новгорода, старался умножить в нем «число преданных ему людей, питал несогласие между боярами и народом. Если наместники его не удовлетворяли всем справедливым жалобам частных людей, то он винил недостаток древних законов новгородских». Такая искусная политика приносила плоды если и не очень скорые, то спелые.

Многие новгородцы привыкли жаловаться великому князю в Москву, чтобы добиться своих быстрых выгод. Так, Иван III прибыл в Новгород в декабре 1475 года, чтобы учинить свой праведный великокняжеский суд. Он посетил при этом многих знатных новгородских бояр с «миром». В ссылку в Муром был отправлен второй сын Марфы-Посадницы — Федор, он был заключен в монастырь, пострижен в монахи и в том же году скончался. Вместе с ним погибли и многие именитые новгородские бояре, а их земли и богатства были отобраны в великокняжескую казну.

И наконец, в последний раз Иван III осадил Новгород в декабре 1477 года. Московская рать расположилась под стенами города. Посольство, отправленное из республики, дни которой были сочтены, спросило Ивана Васильевича: «Какую власть желаешь иметь над нами?» — «Хочу властвовать в Новегороде, как властвую в Москве», — был им ответ. «Знайте же, что в Новегороде не быть ни вечевому колоколу, ни посаднику, а будет одна власть — государева…» — приказал Иван III передать новгородцам через своего боярина Ивана Юрьевича.

«Тут любовь к древней свободе в последний раз сильно обнаружилась на вече», — пишет Карамзин. Бояре, по его мнению, «не стояли ни за вечевой колокол, ни за посадника, но стояли за свои отчины». Вече раскололось. Одни кричали: «Требуем битвы, умрем за вольность и Святую Софию!» Другие желали перейти под мирное подданство уже мощного государства, где, казалось, были почти гарантированы гражданский покой, безопасность и спокойствие. Они и победили. Последний новгородский князь Василий Васильевич Шуйский-Гребенка, находящийся на службе свободных новгородцев, торжественно сложил с себя чин воеводы и перешел на службу к Ивану III.

Новгородское Вече, которое в течение нескольких столетий собиралось на Ярославовом дворище (Ярослав Мудрый был в XI веке новгородским князем и предоставил ему вольности), 15 января 1478 года прекратило свое существование. Великий Новгород был укрощен.

«Так Новгород покорился Иоанну, более шести веков слыв в России и в Европе державою народною, или Республикою, и действительно имев образ демократии», — пишет Карамзин. Вече избирало и сменяло посадников, князей, тысяцких (воевод, военных людей), оставляя верховную власть за собой; за ним была и судебная власть — оно принимало жалобы, судило и наказывало. Высоко оценивая новгородскую демократию, Карамзин сравнивает ее с Афинами и Спартой Древней Греции. Торговые люди Новгорода покорили непроходимые северные леса, открыли пути в Сибирь, были посредниками между Востоком и Западом, перевозя товары на Русь и из Руси — в Европу. Теперь все это обрывалось и поступало в ведение и разумение только одного человека — московского государя.

2 февраля по распоряжению Ивана III из Новгорода была увезена в Москву вместе с внуком Василием, сыном уже умершего Федора, взятая под стражу Марфа Борецкая. Вместе с нею были отправлены в столицу Московского княжества несколько боярских и купеческих семей Новгорода. Все их богатства и имения отошли в великокняжескую казну. «Никто не смел за них вступиться», — пишет историк Карамзин. Ни одного слова не позволил себе историк, чтобы выразить сочувствие Марфе-Посаднице.

Иное мы наблюдаем в повести Карамзина. Вот ее первая фраза: «Раздался звук вечевого колокола, и вздрогнули сердца в Новегороде». Успех этого сочинения в русском обществе был так велик, что прозу цитировали наизусть, как стихи.