Чтение онлайн

— Спокойного сна, Ник, — сказала Дейзи.

Грустная мелодия вальса «Три часа утра», гвоздя нынешнего музыкального сезона, лилась из распахнутых дверей, и взгляд Дейзи скользнул мимо меня туда — к веселью и свету гостеприимного дома. Что и говорить, было нечто романтически притягательное в пестрой суете случайных встреч и ни к чему не обязывающих знакомств, чего так не хватало ей в упорядоченной нью — йоркской повседневности. Почему же так не хотелось ей уезжать отсюда, почему же не отпускала ее печальная мелодия? Неужели настолько хорош был незатейливый скромный вальс? Что же такого волшебного могло произойти в эти хмурые предрассветные часы? Может быть, ждала она, что скользнет сейчас кленовый листок — кораблик со снастями из паутинок по серебряной лунной дорожке, выпорхнет из него красавица — фея в ослепительном сиянии вечной юности и свежести и околдует, обворожит гостей, а с ними и хозяина, — и один лишь дерзкий взгляд ее очей сведет с ума Гэтсби, и позабудет он о пяти годах своей нерушимой верности. Кто знает…

— Ей совершенно не понравилось, — трагически прошептал Гэтсби.

— А, по — моему, очень даже понравилось.

— Нет, — терзался он, — нет, ей было скучно, и вообще…

Он замолчал, и я почувствовал, что Гэтсби искренне расстроен.

— Я все время ощущал какой-то барьер между нами: вроде бы она — рядом и вместе с тем далеко — далеко от меня. И я не мог, понимаете, не мог помочь ей это понять.

— Прошу прощения, вы это о танцах?

— О каких еще танцах? — Он нетерпеливо щелкнул пальцами, словно сбрасывая костяшки на счетах, а вместе с ними и все танцевальные вечера, которые устраивал в своем имении. — Старина, танцы здесь вообще не при чем.

Видимо, он хотел, чтобы Дейзи подошла к Тому и сказала, что не любит его, — ни больше и ни меньше, — а потом, перечеркнув таким образом последние четыре года своей жизни, можно было бы заняться утилитарной стороной дела, то есть оформлением будущих супружеских отношений. Наверное, после того как Дейзи обрела бы свободу, Гэтсби собирался вернуться с ней в Луисвилль и сыграть свадьбу в ее доме, как это и должна было произойти пять лет тому назад.

— А она не понимает, — сказал он. — А раньше могла понять практически все. Мы сидели с ней часами…

Он осекся и принялся мерить шагами опустевшую аллею, засыпанную апельсиновой кожурой, конфетными обертками и увядшими цветами.

— А не многого ли вы от нее хотите? — осторожно спросил я. — Прошлого не вернешь.

— Прошлого не вернешь? — недоверчиво переспросил он, как бы пробуя фразу на вкус. — Почему это не вернешь? Очень даже вернешь!

Он нетерпеливо огляделся по сторонам, будто прошлое затаилось где-то рядом, в тени его виллы, и достаточно было протянуть руку, чтобы крепко ухватить его за шкирку.

— Я сделаю все, чтобы вернуть то, на чем мы остановились пять лет назад, — сказал он и решительно добавил: — Абсолютно все. Она это поймет.

Он погрузился в воспоминания, и я почувствовал, что он мучительно пытается обрести в них самое себя или же какое-то необыкновенно важное для него чувство, что некогда растворилось без остатка во всепоглощающем пожаре любви. Да, судьба била его и ломала, и что-то навсегда осталось там — в начале пути, но если бы удалось вернуться к истокам и начать сначала, вероятно, и удалось бы еще повернуть все по — другому и понять, что же было безвозвратно утрачено — тогда, когда жизнь казалась бесконечной, и всё еще было впереди… …Пять лет тому назад, погожим осенним вечером, они бродили по городу, вдыхая терпкий аромат прелой листвы, и забрели на странную улицу, где не росли деревья, а сама она словно щерилась тротуаром, ослепительно белым в серебристом свете луны. Здесь они остановились и повернулись друг к другу. Похолодало, и ночь была полна той колдовской загадочности и неосознанного смятения, которые на изломе осени всегда испытывают натуры впечатлительные и романтические. Мягкий электрический свет, лившийся из окон, с жадностью вылизывал лужицы ночного мрака у их ног. Мне вдруг открылось, рассказывал Гэтсби, что плитки тротуара — вовсе не плитки, а призрачные ступеньки бесконечной лестницы, теряющейся в листве над нашими головами, и можно было бы подняться вверх, но только в одиночку, а уже там — у самого источника Мироздания — припасть к его живительным струям и глотнуть первозданной магической Силы самой матери Природы.

Его сердце билось все чаще и чаще, когда бледное от волнения лицо Дейзи придвигалось к его лицу, заслоняя полнеба. Их венчала ночь, и Гэтсби знал, стоит ему поцеловать ее, стоит ему опалить бренным дыханием потаенную мечту, как сразу же навсегда исчезнет чувство божественного полета и свободы. И он медлил, словно боялся спугнуть мгновение, прислушиваясь к самым чувствительным струнам своей души, камертонам Творца и хрустальным колокольчикам звезд. Он все-таки поцеловал ее, и нежного прикосновения его губ было достаточно для того, чтобы вся она раскрылась навстречу ему, как цветок. Инкарнация свершилась.

Я не мог отделаться от ощущения, что уже слышал нечто подобное много лет назад, во всяком случае, в его чудовищно сентиментальном и даже слащаво — приторном повествовании был какой-то смутно знакомый мне ритм, угадывались отголоски некогда произнесенных, но уже напрочь забытых слов. В миг озарения где-то в глубине подсознания даже начал обрастать словесной плотью некий мысленный образ, и я открыл было рот, чтобы сформулировать прописную истину, но губы мои шевелились совершенно беззвучно, как у немого, и то, что я практически уже вспомнил, опять кануло в бездну памяти.

Как-то субботним вечером, в тот самый момент, когда ажиотаж вокруг Гэтсби достиг наивысшего предела, праздничные огни в его саду не зажглись, и на этом закончилась загадочная карьера «друга Марса, Вакха и Венеры» — закончилась столь же таинственно, как и началась. Вначале я обратил внимание на то, что многочисленные авто, с бодрым фырканьем кружащие по серпантину его подъездной дороги, через считанные секунды возвращаются назад, неуверенно тычась бамперами, словно побитые псы. «Да здоров ли он, в самом-то деле?» — подумал я, и отправился на его виллу. Незнакомый прислужник с совершенно бандитской физиономией не пустил меня даже на порог.

— Любезный, уж не болен ли часом мистер Гэтсби?

— Нет, — нагло ответствовал мне этот тип, а потом подумал немного и сквозь зубы добавил: — Сэр.

— Я его давно уже не видел, поэтому и встревожился. Передайте, что мистер Каррауэй заходил справиться о нем.

— Кто? Кто? — грубо переспросил он.

— Каррауэй!

— Каррауэй? Хорошо. Передам. И резко захлопнул дверь.

Моя финка рассказала, что неделю назад Гэтсби рассчитал всю челядь — от садовника до поваров, и взял полдюжины «новых людей», которые в Вест — Эгг не ходят, а заказывают все по телефону — в десять раз меньше, чем прежде. Со слов мальчишки — посыльного из бакалеи, кухня теперь выглядит как «свиное гнездо»; и вообще, у поселян сложилось такое мнение, что «новые люди» не имеют ничего общего с настоящей прислугой.

На следующий день Гэтсби сам позвонил мне по телефону.

— Собираетесь переезжать? — спросил я.

— Пока нет, старина.

— Говорят, вы рассчитали прислугу.

— Просто мне понадобилась такая, которая умеет держать язык за зубами, — Дейзи теперь достаточно часто приезжает сюда во второй половине дня.

Так вот оно что: весь караван — сарай рассыпался, как карточный домик, по мановению ее руки.

— Все они люди Вольфсхайма, он как раз просил пристроить их к какому-нибудь делу, мало того, родственники — братья и сестры. Когда-то содержали маленький отель.

— А, теперь понятно.

Он звонил по просьбе Дейзи — не приеду ли я завтра в Нью — Йорк на ленч? Там будет и мисс Бейкер. Через полчаса перезвонила сама Дейзи, причем мне показалось, что она с облегчением перевела дух, услышав, что я непременно приеду. Что-то происходило. Впрочем, я отказывался верить, что она намеревается воспользоваться моим визитом, чтобы устроить сцену, тем более в духе той, что нарисовал мне Гэтсби во время ночного разговора в саду.

С раннего утра было жарко как в преисподней. Это был один из последних летних деньков, наверное, самый знойный за все лето. Когда мой вагон вынырнул из душного полумрака тоннеля на яркий солнечный свет, фабричные гудки «Нэшнл бискуит компани» как раз рассекали горящую тишину полдня. Раскаленные соломенные сиденья в вагоне только что не дымились, а моя соседка безуспешно обмахивалась газетой и деликатно сопревала в своей белой блузке до тех пор, пока вся газета не промокла. Тогда она бессильно опустила руки и в изнеможении откинулась на спинку сиденья и окунулась в липкую и густую, как кисель духоту вагона. При этом ее ридикюль плюхнулся на пол.