Чтение онлайн

Но смертных приговоров вынесли больше, чем казнили, по ним с моей подачи дума приняла постановление «егда кто от злодействующих осужден к смерти, и аще уйдет служить в те городки береговые и чусовские, то тамо да избудет смерти своя за десят лет». Штрафники в чистом виде, причем с возможностью реабилитации и получения военной добычи. Ну мало у нас людей, мало! Жаль гробить своими руками, приходится работать с теми, кто есть.

Большинство служилых, кто распробовал новую систему, нас горячо поддержало. Голову заговору мы срубили, а все прочие просто не смели вякнуть против. Грех было в такой ситуации не ликвидировать остатки Моложского и Великоустюжского уделов. Ну заодно и половину Ростовского княжества, которое еще оставалось за тамошними князьями. Собственно, эти уделы и сами бы вскорости рассосались, но зачем терять время? И цена невелика, как по мне, ну сверху еще пообещали двум ростовским по венцу.

Глядя на такое, добровольно отказались от удельных прав старшая ветвь Стародубских и Пожарские, пришлось им тоже пообещать венцы.

Тишь да гладь наступили, и на той же волне улетело в Вятку грозное распоряжение — все, город окончательно уходит под руку Дмитрия Шемяки, и там вводятся те же суровые порядки. Но кто хочет прежней разгульной жизни — добро пожаловать в камские городки, а того пуще на вольную Волгу, где в нее впадает Сызранка, и где ближе всего прижимается к ней «дублер» Свияга. Глядишь, заведутся у нас казачки в Жигулях пораньше.

После чего мы притормозили, не стоит сразу всего и много вводить да ломать. Заговор-то не просто так возник, слишком все один к одному легло — и следствие по «литовскому» делу, и разговоры о майорате, и венцы. И все «не по старине!» Всегда я этому удивлялся: почему-то большинство предпочитает думать, что ради мало-мальски приемлемого будущего надо непременно вернуться к тому, как было.

Причем не к реальной старине, а, скорее, к ее романтизированному образу. А такие образы, как правило, крайне нежизнеспособны — ни тогда, ни сейчас, ни в будущем.

Как бы то ни было, мы дешево отделались. Ну, попортили да расхитили имущества, но это дело наживное, как там, «спасибо, господи, что взял деньгами»?

Завершили все семейной поездкой в Троице-Сергиев монастырь, посмотрел я еще разок на рублевские росписи и уже решил, что все, эпопея с мятежом окончена ко всеобщему удовольствию.

Однако, хрен, самые страшные последствия ждали впереди.

Пока к Троице ездили, спали раздельно, богомолье ведь, практически сверхнормативный пост, а когда вернулись, Маша велела постелить себе не в нашей спальне, а на своей половине.

— Что-то случилось? — задал я, наверное, самый дурацкий вопрос в такой ситуации.

— Ты меня больше не любишь.

Увы мне, увы Василию Васильевичу…

Всяко видал Илюха Головня: и разоренные города, и отстроенные после пожаров, но Андреевску дивиться не уставал — в шесть лет на пустом месте вырос посад! Да не махонький какой, а в тысячу человек и расти продолжает!

Вот уже год как вместо частокола встали вкруг прясла и городни, изнутри забитые землей, а снаружи обмазанные глиной, для бережения от огня. Шесть башен, в них трое ворот — Апостольские, Воскресенские и водяные, на Двину, Покровские. За башнями, в кремнике, спрятался Свято-Андреевский монастырь. Слободы и промыслы раскинулись в окольном городе, где ныне ставили острог из сплавленных по Двине бревен. И крепость, и посад, попервоначалу названные Новыми Колмогорами, все больше именовали по монастырю — Андреевском.

По всему, удачное место для него выбрали — удобное и рыбакам, и кто морского зверя промышляет, и кто по Дышучему морю с самоядью торговать ходит. Землицы окрест много, только рожь худо растет. Оттого государевы хлебные обозы идут чуть ли не круглый год, заполняя немалые амбары. Ставрос как-то говаривал, что запаса хватит на четыре лета.

Добрую крепость поставили, со рвом, с надолбами, с пороховым погребом и двумя десятками устюжских пушек нового образца. От разбойных мурманов и того много, но государь все равно обещал прислать еще, и наказал везти в город и понемногу запасать камень…

Два шпиля втыкались в небо — церкви, что поставили три года тому, и сторожевой вышки. Головня усмехнулся, вспомнив, что когда пришла государева грамотка ставить вышку в двадцать саженей, у него с архимандритом целая пря случилась, — негоже возносить выше креста! Уж как спорили, как уламывали — уперся отче и ни в какую! Да еще анафемой грозил!

Илюха тогда приказал надставить шатер церкви и поднять крест елико возможно, вышку же отстроить на сажень ниже, а на Москву отписал. О прошлом годе преосвященный митрополит Николай прислал свое благословение на вышку в двадцать саженей, отчего архимандрит озлился и целый месяц Илюху под благословение не подпускал.

На саму верхотуру Головня слазал дважды — сразу после достройки и как приехал из Москвы особый дозорный. Привез он приписаное к крепости личное государево имущество — зрительную трубу, чудо великое, в коей дальнее близким кажется. Некоторые полагали оную трубку искушением от нечистого, да только по ней «Отче наш» написан и Крест Животворящий об осьми концах медной зернью выложен.

Но то вещь тайная, выносить с вышки запрещено, как и рассказывать о ней посторонним, а даже и своим домочадцам, а кто запрет преступит, того велено бить кнутом без жалости. Хранится она в замшевом туле, передается от дозорного к дозорному с великим бережением, но только государеву человеку дозволено чистить и смазывать трубку.

Вот в нее и разглядел востроглазый паренек давно чаемые англицкие корабли, что шли к Андреевску под красными крестами на белых прапорцах.

Едва получив весть о том, что гости показались на виднокрае, Головня еще раз проверил, все ли готово, все ли успели довезти. Купцу ведь каждый день дорог, ждать — деньги терять.

Меха в бертьяницах преизрядно, да еще Елисей Груздь успел до Мезенского острога обернуться, где дважды на год большой торг с пермянами и самоядью. Мягкой рухляди нынче набралось много — сверх всего запаса государев воевода Вышата Ахмылов с Камы особый обоз прислал. Тамошние людишки мех над паром выделывают, отчего шкурки становятся дымчатые, да мягкие, словно пух.

Привел обоз подручный Ахмылова, из жильцов московских, с кем Головня в Спас-Андронике у греков-номикосов учился. Вот он сказывал, что ставят там по рекам по Чусовой да по Вишере крепкие городки и сажают туда охочих людей да великому князю изменников, казни избывать. И те людишки который год с рудознатцами от Чердыни и Перми на Камень ходят, бережения ради.

Что из красных песков в чердынских краях медь плавят и добывают змеевик-камень на поделки, Илюха знал, что иные руды ищут и находят, тоже знал. Из той меди да англицкого олова государевы мастера Кассиодор и Збынек многие пушки и колокола льют. Но знакомец шепнул, что не только медь и железо есть на Камне: будто по речкам по Улсе, Сурье, Кутиму да Велсе золото рассыпное сыскали.

Но то знание тоже тайное, не для всех. Уж англянам про то ведать точно не положено. Как и про вологодскую эр-го-ста-сию, прядильню великую, где чуть ли не сто человек работает, и в которую свозят пеньку с окрестных уездов. Англяне-то в прошлые разы распробовали канаты да веревки, да пожелали впредь смоленые покупать. Пожалуйте, гости дорогие, для вас нынче целый амбар мотками забит.

Есть и мыло, и наливки в стеклянных бутылках, и тертый до гладкости змеевик-камень и многие другие государевы товары. Вроде все готово, но без неурядицы не обошлось — Ставрос на лодейном поле под англян три вымола построил, а они в пять кораблей пришли!