Чтение онлайн

— Как в армии, — смеялись они.

Хоть Юля оставалась замкнутой, как я уже сказала, дичиться окружающих и прятаться за мою спину она перестала, только при виде Каспара она каменела и уходила в себя. Сколько я её ни расспрашивала, она молчала, как партизанка. Я обратилась к Каспару, и он сказал:

— Не знаю, почему она так себя ведёт. Как будто я её обидел… А ведь вообще-то, я её спас тогда, во время штурма. Она попала под выстрел, ей всю грудную клетку разворотило… Я исцелил ей рану и отпустил.

Помнила ли об этом Юля? Или, может быть, ей казалось, что Каспар в чём-то виноват? Вечером я растопила в комнате камин, усадила Юлю у огня, а сама присела на скамеечку у её ног и взяла за руки, давая понять, что разговора не избежать. Она долго молчала, глядя на пламя. Я сказала:

— Да, Юля, смотри на огонь. Пусть он вытопит всё плохое, всё грустное, всю боль и злость, всю печаль. Пусть сожжёт все преграды.

Огонь трещал, Юля молчала. Я сказала:

— Каспар спас тебя, ты помнишь? Во время штурма тебя ранили, и он исцелил тебя.

На её окаменевшем лице ничто не дрогнуло, только шевельнулись губы, проронив:

— Лучше бы не спасал.

— Юля, да ты что! — Я обняла её, поглаживая и растапливая в ней эту обледенелость. — Не говори так.

Следовало срочно что-то делать с этим — как-то вызвать слёзы, потому что эта каменная скорбь была гораздо хуже. Через пять минут на моём месте сидел угрюмовато-смущённый Каспар, тревожно поглядывая то на меня, то на неподвижную Юлю и не зная, что сказать или сделать.

— Кас… Не нужно ничего делать. Да и говорить, может быть, не придётся, — сказала я ему. — Просто… Побудьте вместе.

Я оставила их наедине. Когда я через пятнадцать минут вернулась, по щекам Юли катились слёзы, а Каспар, по-прежнему смущённый, неуклюже держал её за руку. Положив руки им на головы, я почувствовала: что-то изменилось. В лучшую сторону… Ощущая под правой ладонью колючую щетинистую макушку Каспара, а под левой — Юлин мягкий, аккуратный газончик, я сказала:

— Всё хорошо, ребята. Я люблю вас.

Новость о том, что в «Авроре» назначены выборы нового президента, ничуть меня не удивила. Альварес предоставил собранию руководства Общества медицинские документы, согласно которым Юля страдала психическим расстройством и не могла больше занимать пост президента по состоянию здоровья. Оскар даже раздобыл и предоставил мне копию этих документов, подписанных врачебной комиссией во главе с руководителем авроровского медицинского центра доктором Ганнибалом Электрой. В документах значилось, что Юля с такого-то по такое-то число находилась в медицинском центре, где ей был поставлен такой-то диагноз, а дальше следовало подробное описание симптомов и заключение о её нетрудоспособности. Доктор Отто Береш участвовать в этом отказался, и наш небольшой центр принял нового сотрудника.

Шелестел прибой, покачивались пальмы, Юля сидела на горячем песке, обхватив колени руками и глядя в морскую даль. Это был тот самый островок, на котором мы с ней отдыхали… уже очень давно. Как и энное количество лет назад, я перенесла её сюда на руках: такой длинный перелёт она сама ещё не могла осилить. Хотя Юля разговаривала уже почти нормально, приступы прекратились, и называть она меня снова стала Авророй, было ясно, что прежней она уже не станет. Она была молчаливой и задумчивой, отвечала односложно, хотя речь к ней вернулась почти в полном объёме; создавалось впечатление, что ей просто не хотелось говорить. Часто она уходила в себя, да так глубоко, что не сразу удавалось до неё достучаться. Когда я сегодня утром осторожно заговорила с ней об «Авроре», она даже не проявила интереса, а вот на предложение слетать на островок откликнулась с энтузиазмом — впрочем, слово «энтузиазм» для описания её эмоциональных проявлений будет, пожалуй, слишком сильным. Задумчивое согласие — наверно, так более точно…

Ветер трепал её просторную белую рубашку, закатанные до колен брюки открывали босые ноги, а ботинки с вложенными в них носками стояли в тени пальмы. Сев рядом, я достала из кармана сложенный листок — один из копии тех самых документов, на котором было заключение о нетрудоспособности.

— Юль, тут написано, что ты больше не можешь занимать пост президента «Авроры», — на всякий случай пояснила я.

Юля не особенно долго всматривалась в текст, задумчиво щурясь. Дочитав, она подержала листок, а потом начала складывать из него лебедя: тренируя мелкую моторику кистей рук под руководством Вики, она обучалась искусству оригами и складывала из бумаги множество фигурок. Это переросло у неё в хобби, и она могла часами этим увлечённо заниматься, а когда её от этого отрывали, проявляла недовольство, хмурясь и забавно двигая губами. Сложив лебедя, она вручила его мне, сопроводив подарок лёгким поцелуем в щёку, встала и пошла по влажному песку вдоль линии прибоя.

Поздно вечером, завершив все дела, я сидела у камина. Каминная полка и прикроватная тумбочка были полны бумажных фигурок — лебедей, лягушек, птеродактилей, свиней, кошек, цветов. Юля спала, а вот ко мне сон не шёл. Побаливала голова. Звенящее молчание паутины и треск огня.

Раньше я не писала стихов, а тут… Из ноющей головы родились строчки.

На каменной глыбе в траве придорожной я знак оставляю: найди.

Кровавой слезой из глазниц опустевших я пыль прибиваю в пути.

Багровый небесный пожар этим утром мне душу обжёг, ослепил.

Ползу я на ощупь по выжженным землям и чувствую: нет больше сил.

Тебя не увижу, но всё же узнаю — лишь сердце сожмётся в груди.

Кровавой слезой тебе знак оставляю. Прошу, умоляю: найди!

Я скомкала листок и бросила в огонь.

Шестнадцатого декабря выборы состоялись. Новым президентом «Авроры» стал Мигель Альварес.

К факту своего смещения Юля отнеслась равнодушно. Её не интересовали больше ни «Аврора», ни власть, ни политика, ни даже её любимые сигары. Всё, что представляло для неё когда-то ценность, перестало что-либо значить, она полностью отрешилась от суеты, которой прежде наслаждалась и на которую тратила столько усилий. Она с маниакальной страстью влюбилась в искусство оригами и теперь уже без помощи Вики постигала его премудрости, раздобыв кучу книг и пособий по нему. Делала она всё более и более сложные фигуры — уже из множества деталей, используя также цветную бумагу. Свои произведения она дарила всем, а когда весь замок заполнился её бумажными фигурами, она стала дарить их достойным в деревне. Приступов у неё больше не было, и как ребёнок она себя не вела, говорила хоть и мало, но как будто адекватно, бредовых мыслей не высказывала; тем не менее, из категории буйнопомешанных она перешла в категорию «тихих сумасшедших» — из-за этого своего всепоглощающего увлечения оригами. Это тоже можно было назвать своего рода помешательством, хотя и безобидным.

Однако её бумажные фигуры так наводнили замок, что их было уже некуда девать, а выбрасывать такую красоту рука не поднималась — особенно последние её работы, сложные и поистине виртуозно сделанные. От простеньких фигурок, выполненных во множестве экземпляров, мы потихоньку, втайне от Юли всё-таки избавлялись, потому что иначе в замке шагу нельзя было бы ступить — всё было бы ими завалено. Юля, занятая изготовлением новых фигур, не замечала исчезновения старых, тем более что мы старались поддерживать баланс их количества на постоянном уровне.

Зима выдалась не по-европейски холодной и снежной, и Рождество обещало быть «белым». Всюду уже началась предпраздничная суета, и нас она тоже, естественно, коснулась. Почему хищники не могут праздновать Рождество? Если все вокруг отмечают, почему бы им тоже не отмечать? Среди нас были представители разных конфессий, но важен был сам дух праздника, радость от него. Но, увы, радости на сей раз он нам не принёс.

Двадцать четвёртого декабря, в канун Рождества, ко мне пришла с докладом док Гермиона. У неё были тревожные новости.