Чтение онлайн

– Что ты сказал?!

– Во Дворец ворвалась толпа и вскрыла гроб Диктатора. – Лицо Маркута было белым как полотно. – С ними… Вэлл, – прошептал он чуть слышно.

– Что?! Вэлл?!

– Да… Вэлл…

Большинство контрабандистов, промышлявших вдоль южной границы, проживали в горных деревушках близ Гарзана и в обычное время вели жизнь примерных граждан. Старик Бурт, не склонный подчиняться Гигиеническому Уставу и прочим установлениям Нового Режима и, как утверждали его друзья, не желая расставаться со своей когда-то ярко-рыжей бородой, вел жизнь почти отшельническую. Он устроил себе жилище в труднодоступном уголке, на северном склоне Гонша, в пещере, обнаруженной им под небольшим водопадом.

Старик – впрочем, в те времена он был не так уж стар – соорудил наверху небольшую плотину и нечто вроде шлюза, с тем чтобы иметь возможность отводить водопад и таким образом открывать и закрывать вход в пещеру.

Здесь он не только жил, но и держал переправленную через границу контрабанду. В куче вещей, сваленных в углу, можно было обнаружить и ящик с джином, и бутылки виски, и блоки американских сигарет, и транзисторные приемники, и еще множество не дозволенных к употреблению предметов.

Невысокий, коренастый, заросший до самых глаз рыжей с обильной проседью бородой, с неправдоподобно густыми бровями, из-под которых выглядывали острые, внимательные глазки, в мохнатом козьем жилете, он казался Марии каким-то лесным чудищем.

В первое мгновение, увидев его, она вскрикнула от испуга, но вскоре прониклась к нему полным доверием, привыкнув к его устрашающему облику.

Оказавшись в столь романтическом и необыкновенно красивом месте, Мария вдруг воспылала горячей любовью к своей родине и, расплакавшись, заявила, что ее сердце не выдержит разлуки с Лакуной. Но тут же испугалась, что Ален оставит ее, и объявила, что во всяком случае не перешагнет границы, не попрощавшись с отцом.

И вот отец стоял перед ней. Небритый, в каком-то пегом костюме, взятом из гардероба Гарбека, он показался ей таким жалким, что она с трудом удержала слезы.

Кандар слабо улыбнулся и обнял ее.

– Отец, – прошептала она, – прости меня…

За шумом водопада Кандар не расслышал ее слова. Скорее догадался по ее лицу, что она просит прощения.

– Да, да… – проговорил он все с той же слабой улыбкой. – Все хорошо… хорошо…

– Вам надо отдохнуть, дорогой Диктатор, – сказал Ален.

– Диктатор… – с усмешкой повторил Кандар. – Да, да… отдохнуть, если можно.

Мария повела отца в жилище Бурта. Возле костра он заметил рослого саквалара, мирно обсуждавшего что-то с бородачом в грязном меховом жилете, по-видимому, с тем самым контрабандистом, о котором говорил по дороге Ален. Конечно, саквалар, дружески болтающий с закоренелым контрабандистом, – зрелище необычное, но за эти дни Кандару довелось быть свидетелем стольких событий, гораздо более впечатляющих, что он перестал чему-либо удивляться.

Мария уложила отца на деревянные нары, покрытые тощим тюфячком. Кандар не нашел в себе силы раздеться, да и мысль такая не пришла ему в голову. Мария укрыла его грубым одеялом, и он тут же уснул. Мария прикрутила огонек карбидной лампы и вышла.

Она нашла Алена беседующим с Гарбеком возле поваленного дерева с вывороченными корнями.

– Это из-за меня, – сказала она, стараясь не заплакать. – Но я должна была с ним проститься… Я не могла…

– Нет, Мария, – покачал головой Ален. – Это моя вина. Я не должен был тащить его смотреть эту оргию…

– Ему нельзя возвращаться, – сказал Гарбек.

– Да. Ему придется покинуть Лакуну, – согласился Ален.

– С нами! – обрадовалась Мария, но тут же сникла. – Нет… Отец не пойдет на это!

– Ему нельзя оставаться, – повторил Гарбек. – Гельбиш, несомненно, уже сообщил о его гибели.

– И воскреснуть ему не позволит, – прибавил Ален.

– Боже мой! – воскликнула Мария. – Что мы наделали?!

Ален и Гарбек промолчали.

Кандар проснулся среди ночи. При тусклом свете карбидной лампы он увидел Марию, дремавшую возле него на табурете. С верхних нар на него обрушивался могучий храп двух отменно здоровых мужиков, своеобразный дуэт, в котором каждый из участников пытался перещеголять другого неожиданными фиоритурами.

Кандар закрыл глаза, но сон долго не возвращался.

Он, всемогущий Диктатор Лакуны, лежал в пещере контрабандиста, среди людей, враждебных его делу. Но самое удивительное – это было единственное место, где он мог не опасаться за свою жизнь.

Жизнь… Но ведь его, в сущности, уже нет! Он погиб при взрыве вертолета. Гельбиш пожертвовал им, чтобы спасти от него самого его же собственную идею… Кандар вспомнил, как тот, пятясь, покидал его палату, вспомнил его прищуренный, жесткий и решительный взгляд, как хлопнула дверь…

и вдруг затрещали выстрелы…

обезумевшие люди кидались под автоматы, падали в пропасть…

полуголый детина направлял воняющую карболкой струю прямо ему в лицо…

бился в судорогах связанный смирительной рубашкой человек, похожий на скелет, обтянутый кожей…

смеялся коротыш с заячьей губой…

ты не знаешь, что Гельбиш отправил на тот свет Лиллиану…

Кандар застонал и снова открыл глаза.

Нет! Он не хотел этого! Он мечтал сделать свой народ счастливым. Если бы не Гельбиш…

Но без Гельбиша не было бы Революции 19 Января. Гельбиш дал ему власть. Незачем себя обманывать: Новая Лакуна – это не только Кандар, но и Гельбиш. Они одно целое. Он и Гельбиш… Гельбиш и он…

“Я часть той силы, которая, стремясь ко злу, творит добро…” Так, кажется, говорит Мефистофель. А он кто? Фауст? Но что такое Фауст без Мефистофеля? Я часть той силы, которая, стремясь к добру, творит лишь зло… Да, да – это о нем.

И вдруг он пожалел, что там, в вертолете, его не было…

Утром, умывшись под водопадом и проделав комплекс утренних упражнений, Кандар подошел к костру, где собралась вся пестрая компания, в которой он оказался. Вила, робея, протянула ему жестяную миску с похлебкой из дичи, приготовленной отнюдь не в соответствии с Законом о Питании.

Он ел молча, отрешенно глядя на сверкающую непереносимой белизной двуглавую вершину Гонша, ел, по привычке тщательно прожевывая пищу, но безо всякого аппетита. Поев, он так же молча кивнул Виле, выразив этим свою благодарность, и зашагал мимо водопада к небольшой поляне, усыпанной белыми, покрытыми ржавым лишайником камнями.

Мария последовала за ним, но он, не оборачиваясь, сделал рукой жест, означавший, что хочет побыть один.

– Не спускайте с него глаз, – сказал Гарбек. – В таком состоянии человек легко может наложить на себя руки.