Чтение онлайн

Сменился свет, сменилась музыка, и под кристальные чистые звуки симфонического оркестра главный зал Шатрового Дворца наполнился сразу несколькими сотнями балерин в белоснежных пачках, которые плавно закружились на пуантах между рядами столов. Потом балерины исчезли, упорхнули, а вместо них в зал влетели танцовщики в донельзя облегающих белых лосинах. Потом девушки выпорхнули вновь, и весь кордебалет синхронно закружился парами. Я машинально искал среди балерин девушку с изумрудными глазами. Несколько раз мне показалось, что в скоплении молодых напудренных лиц мелькало лицо Альги. Наверно в глубине души я все надеялся, что мне удастся пообщаться с ней, но она куда то запропала.

Немного погодя я вдруг сообразил, что с тех пор, как мы с Альгой вернулись на праздник, здесь не стало видно никого из наших. Куда то подевался даже профессор Белокуров со своей метафизической половиной. Из постоянных лиц нашего близкого круга на своем почетном месте практически безотлучно как залог общего веселья присутствовал лишь Федя Голенищев. Он был центром всего происходящего и произносил бесчисленные речи. Вокруг него, постоянно сменяясь, толклись какие то люди, которые очень часто кричали «ура» и принимались его качать. При этом нынешний правитель добродушно посмеивался и как обычно начинал приветствовать окружающих сцепленными над головой руками. Петрушка с командой расторопных молодцов — помощников то исчезал, то появлялся. Можно было догадаться, что хлопот у них как всегда полон рот. Особенно неприятно было наблюдать, как развязно, словно на собственной сходке, чувствуют себя пролезшие на праздник бандиты из местных органов городского самоуправления. Братья гориллы Парфен и Ерема, опухшие и соловые от бесчисленных возлияний и обжорства, то и дело поднимались со своих мест и пытались докричаться до сектора Феди Голенищева, чтобы выразить ему свое полное восхищение и верноподданническую поддержку.

Наконец объявили, что начата посадка избранных на «летающий остров». Я то, конечно, был в числе избранных, а потому поспешил к дирижаблю. Время приближалось к полудню. Солнце сияло, небо синело, облака совершенно отсутствовали. Несколько лифтов, смонтированных на стальных фермах, поднимали публику прямо в салон дирижабля. Салон представлял собой широкий цилиндр со стеклянной боковой поверхностью, а внутри цилиндра находился конус, на котором концентрическими рядами располагалось несколько сотен кресел для зрителей. Конус медленно вращался, создавая наилучшие условия для полного кругового обзора всей панорамы. Внутри размещались буфеты и технические службы.

Процедура погрузки на «летающий остров» и приготовления к подъему заняли весьма много времени. Пришлось набраться терпения. По прежнему не было видно никого из наших. Потом к лифту, в компании нескольких монахов, невозмутимо проследовал наш о. Алексей. Впрочем, подъемов на дирижабле было запланировано несколько — в течении целых суток. Я решил, что, вероятно, в то время, пока я был у Альги, они договорились собраться где-нибудь в Москве своим узким кругом, а обзорную воздушную экскурсию совершить позднее. Мне же не терпелось подняться и воспарить над Москвой. Позже, после полета на дирижабле я все выясню.

Соседство в салоне «летающего острова» оказалось для меня не слишком приятным. Прямо надо мной разместилась свита Феди Голенищева, и, конечно, молодчики Петрушки с самим Петрушкой во главе. Правда, наш добродушный Федя, кивнув головой на открывающуюся за окнами панораму, как бы в знак одобрения и признания моих заслуг снова поприветствовал меня своим всегдашним жестом — сцепленными над головой руками. Зато рыжий и не в меру словоохотливый Петрушка занял кресло как раз позади меня.

— Почиваете на лаврах? Любуетесь собственным произведением? — блеял мне на ухо этот деятель.

Странная у него все — таки физиономия, подумал я. Как будто не идущая к его долговязой шарнирно механической фигуре. Какая то плотная, бесчувственно крепкая рожа. Словно кусок теста, которое круто замесили, хорошенько поваляли в муке, а затем долго долго били о доску.

— Какую кашу мы с вами заварили, а? — доверительно усмехнулся он.

— Да уж, — кивнул я, всячески демонстрируя, что не расположен к общению.

Каждое кресло в салоне дирижабля было оборудовано мощными стереоскопическими биноклями, при помощи которых можно было детально рассматривать всю панораму. Я приник к окулярам и направил их к границе мегаполиса. Мне хотелось взглянуть, что происходит в Городе, но дирижабль поднимался очень медленно, и мы еще были недостаточно высоко. Я разглядывал Москву, которая по мере подъема «летающего острова» уровень за уровнем уходила вниз, преображаясь при этом, словно раскрывающийся на встречу солнцу огромный цветок с мельчайшими, сложнейшей конфигурации элементами, каждый из которых для непосвященного глаза не имел никакого функционального назначения и существовал исключительно ради абсолютного ощущения Красоты.

Я, конечно, не удержался и искоса посматривал на пассажиров — экскурсантов. Мне хотелось проследить их реакцию на это бесподобное зрелище. Мне казалось, что даже те, кому уже доводилось любоваться Москвой с обзорных площадок небоскребов, снова должны быть потрясены этой красотой, что каждая встреча с Москвой должна наполнять душу священным трепетом и волнением. Впрочем, никакого восхищения, никаких особых эмоций на их лицах я не заметил. Довольно таки снисходительно, почти равнодушно и пресыщено взирали пассажиры на праздничную Москву — глазели, как на очередное увеселительное шоу или аттракцион и наперебой, словно сговорились окончательно перепиться именно в воздухе, заказывали официантам напитки из бара. Как будто не отдавали себе отчета в реальности происходящего. Что же касается славного Феди Голенищева, то наш новый правитель, воспользовавшись короткой передышкой, задремал в своем кресле еще в середине подъема. Публика и приближенные его не беспокоили, а Петрушка снова наклонился ко мне.

— Что то вас вчера как будто не было видно на празднике, Серж, — не унимался он.

— А я, знаете ли, — уклончиво ответил я, — как раз временно отсутствовал.

— Так вы не в курсе последних событий! — обрадовался он.

Ему, вероятно, надоело третировать и поучать своих помощников, которых он, очевидно, считал гораздо ниже себя, — вернее, вообще не считал за людей, — а патрон спал, — вот он и вязался ко мне. Он привык сновать туда сюда, и сейчас — в вынужденном бездействии — его явно распирало. Ему был нужен слушатель, перед которым он мог бы блеснуть осведомленностью во всех закулисных политических махинациях и интригах и, конечно, своей близостью к «первоисточникам». Он и прежде, появляясь на заседаниях нашей аналитической группы, считал необходимым прочитывать нам, людям творческим и отвлеченным, что то вроде краткой политинформации, просвещать нас, дабы мы не слишком витали в облаках.

С характерным своим косноязычием и заиканием, Петрушка принялся сообщать мне сведения «исключительно конфиденциального характера» и рисовать картину разразившегося глобального кризиса, который, судя по всему, грозил вот вот перерасти в вооруженный мятеж или гражданскую войну. Попутно он развивал теорию политических заговоров и контрзаговоров. Попутно классифицировал врагов по категориям — первостепенных и врагов второстепенных. При этом возбужденно потирал руки, словно от души радовался обострившейся ситуации. О членах старого правительства, которые выступили против результатов выборов и нашей России как таковой, он рассказывал как о ненавистных близких родственниках или спортивных соперниках, стараясь унизить их всемерно, выставить кретинами. Возможно, так оно и было, но ведь и наши, если честно, были не лучше.

Что ж, надо отдать ему должное, он был действительно изрядно информирован. Я узнал, что армия, которая до сих пор была образцово монолитной структурой, фактически находится в состоянии раскола. Впервые между отдельными подразделениями было возбуждено злокачественное соперничество. Уже довольно длительное время денежное и прочее довольствие распределялось с вопиющей неравномерностью. Ни денег, ни продовольствия на всех не было и не предвиделось. Деньгами закармливали лишь одну элитную дивизию, которая была расквартирована непосредственно в Городе и обеспечивала безопасность центрального округа. Ею, как известно, командовал наш бравый маршал. Кстати сказать, в правительстве заготовили — таки указ о присвоении ему звания генералиссимуса… Прочие же — в первую очередь отдаленные воинские части — всякие там моряки, пограничники, пехтура и даже стратегические ракетчики давным давно были брошены на произвол судьбы. Моряки добывали пропитание скудной рыбной ловлей, а чаще открыто пиратствовали, нападая на редкие торговые суда и траулеры. Пограничники и пехтура пробавлялась кое каким примитивным хозяйством и взыманием дани с дикого местного населения. Ракетчики распродавали желающим остатки ценных компонентов ракетных систем, а также разводили в шахтах грибы — шампиньоны и вешенки. Все они, бедные, конечно периодически возмущались и подчас бунтовали против центральной власти, но поскольку были истощены и лишены всяческих ресурсов, постепенно вымирали или растворялись в среде аборигенов.

В период предшествующий выборам по распоряжению правительства был осуществлен ряд сильных и заведомо раскольнических мер. Только теперь стало известно, что из неких нераскрытых источников были заранее переведены весьма значительные суммы, на закупку оружия, топлива и продовольствия. Все это скрытно переправлялось в некоторые воинские части в сопровождении тайных комиссаров, имевших единый план действий. Суть его сводилась к тому, чтобы провести соответствующую агитацию против России, которая якобы воровским образом парализовала законное правительство, затем поднять армию (для чего, по уже известным причинам, особенно и стараться не потребовалось), а уж затем в экстренном режиме осуществить выборочную мобилизацию и сформировать из полуразложившейся армейской массы одну две боеспособных дивизии. Дивизии Дзержинского противопоставить дивизию Котовского. Не то чтобы кто то рассчитывал, что в случае перерастания правительственного кризиса в открытое противостояние между Россией и старым правительством, указанные подразделения будут иметь решающий перевес над элитными частями, которые стояли на страже интересов Москвы и России. Во всяком случае можно было рассчитывать, что сила, выдвинутая из глубинки в центр, явится временным противовесом железному кулаку Москвы. В дополнение к переформированными подразделениям в известный критический момент могли быть задействованы несколько стратегических пусковых установок с ракетами, оснащенными ядерными боеголовками. Игра шла по крупному.