Великий
Шрифт:
Увы, я не N.N. и шалить со мной - как правило, дело пустое…
Да! Я же бывал в Вашем славном городе! Проездом, правда, лет двадцать назад. Выпил, помнится, на вокзале бутылку местного пива, и ничего - остался жив! Значит, есть у Вас возможность жить! Еще - бумага, перья, компьютеры (и даже интернет?). И роща за городскими стенами у Гекадема… И фонтан, вода которого (как думал Еврипид) легко смывает все людское зло…[7] Итак, у Вас имеется фонтан? Скамейки, клумбы и цветы на них? Большое дело! Значит можно жить!
Простите меня, Соня, за эту шутку! Я позволил себе - что редкость!
– отшалиться Вам в ответ!
Понимаю Ваше нетерпение: Вас терзает желание проникнуть в творческую лабораторию современного "алхимика" от литературы? Войти, так сказать, во "святая святых"? Кто-то, когда-то помянул его имя в контексте имен Великих? Не заблуждение ли это? Но, быть может, пребывая в неведении, Вы избежали бы ожога разочарования? Не зря ведь говорят, что большое видится на расстоянии! И все же, я согласен немного об этом поговорить…
Что такое сегодня жизнь современного писателя, творчество которого, что называется, востребовано и поставлено на поток? Сложный производственный процесс, в котором, кроме автора, участвуют множество прочих лиц. Литагенты, референты, издатели, критики, редакторы журналов и т.д. Референты - одна из важнейших частей. Кто-то превращает их в литрабов, но для меня, например, - это первые друзья, которые помогают справиться с массивом черновой и "малотворческой" работы. Главное - идея, сюжет, основные установки композиции, разработка взаимодействия персонажей и пр.
– принадлежит автору (по крайней мере, должно ему принадлежать). Но иногда иные обитатели творческих вершин "бронзовеют" и желают лишь почивать на лаврах. Тогда мир "их" произведений - продукт деятельности литрабов. Чуткий читатель, однако, всегда умеет различить подмену истинного творчества поделками литературных рабовладельцев. "Автор настолько талантлив и работоспособен, что издает пять-десять великолепных романов в год", - если Вы прочтете такое, знайте, что речь идет об очередном литаферисте.
Уверяю Вас, быть писателем в современном мире - дело не простое. Талант, работоспособность, ясное целеполагание - это далеко не все... Есть, например, корпус "обязательных идей", которые современный востребованный автор должен всегда держать пред творящим умственным взором. По сути - это "неудобоваримые" инструкции, для истолкования которых требуется особый "толмач", но пренебрегать ими – значит заведомо обречь себя на неуспех.
Рука моя тянется к книжной полке и касается запыленного стекла старой фотографии. Это Эдмунд Гуссерль[8] - человек, к которому я с юности испытываю смешанные чувства восхищения и брезгливости… Седая бородка клинышком "а-ля троцкий", жесткие продольные складки на щеках и застывший взгляд одержимого из-под дурацких очков в тонкой металлической оправе… Чем может осчастливить мир этот великий творец "инструкций"? Откладываю фотографию и тяну с полки еще более пыльный книжный фолиант… Открываю наугад… Читаю…
"Изучать какой-нибудь род предметности в его общей сущности (изучение, которое должно преследовать интересы, лежащие далеко от теории познания и исследования сознания) значит проследить способы его данности и исчерпать его существенное содержание в соответствующих процессах «приведения к ясности»".
Можно ли с помощью этой "инструкции" настроить Ваш телевизор, включить пылесос, починить утюг, наконец? Попробуйте! Получилось? То-то! Но современное искусство без нее (и ей подобных) положительно невозможно! (Как невозможно вежливое обращение без слова "пожалуйста".) "Увы" это или "к счастью" - уже дело оправдания современного искусства. В порядке чего, хочу Вам, любознательная Соня, сообщить следующее… (Впрочем, необязательное для прочтения!) История человечества состоит из смены существующих парадигм - политических, экономических, этических и т.д. Искусство не является исключением. Тектонический сдвиг в современном искусстве порождает чудовищную в своей грандиозности парадигму, которая требует широкого концептуального и методологического разнообразия. Что с неизбежностью делает современное искусство (в традиционном осмыслении) маргинальным, поскольку оно способно развиваться только вне каких бы то ни было рамок и норм. Эта широта ошибочно воспринимается, как агрессия против существующих постулатом и догм. Но есть ли здесь оппозиция основным направлениям общечеловеческой мысли? Или последняя, в запале ставших уж ей привычными амбиций, просто не способна согласиться с тем, что давно стала частью чего-то более грандиозного? Как же быть с тем, что современный потребитель искусства не желает более довольствоваться получаемым доселе от художников-традиционалистов "вторичным" опытом; что он вожделеет иметь дело с "сущностью", а не с ее изображением, с истинным "сознанием", а не с бытием, как его коррелятом? Пора бы осознать, что современное художественное поле - это tabula rasa[9] и признать право нового экспериментатора на его свободное заполнение. Впрочем, достаточно оправданий…
Знаете, что пришло мне в голову? Если Ваши письма будут залетать ко мне и впредь, я сделаю их частью моей новой романтической повести. Назову ее, предположим, "Цветок Гекадема". Каково? Героиня будет непременно Асей. (Ведь Вы мечтали об этом, не так ли?) А сам превращусь в старого ипохондрика, обремененного, кроме тьмы болезней, всей мудростью жизни. Она - молода, красива и живет утешением найти в нем все ответы на все вопросы; он - стар, болен, разочарован и опустошен знанием. Она никогда его не видели, но любит всей полнотою сердца; он же - хорошо ее знает и даже немного влюблен. Он знает, что может подойти и сорвать этот цветок, но не сделает этого. Цветок должен расти. И пусть кто-то другой впопыхах его затопчет - это будет более справедливым, более естественным; не явится насилием над природой вещей, грубым вмешательством вышних сил… Итак, их "чувству" не суждено разгореться: ибо нечему гореть - на его вершине одни снега! Однако Великого хватает для многих - в нем полнота! Их общение перерастает в нечто большее, чем просто банальное соединение "влюбленных сердец". В нем раскроется смысл невозможного - подлинное значение Великого…
Чувствую, что успех этому проекту гарантирован! Поверьте, я редко ошибаюсь в таких вещах!
Каково Вам - облечься в бессмертную тогу Великого? Грандиозность, подлинный масштаб! Думаю, у нас не будет поводов для разочарований. И не надо слов благодарности!
Жду и держу свое окно открытым!
И.С.
* * *
От: Petitlievre@yandex.ru
Дата: 3 октября
Кому: great@supermail.ru
Тема: Avec l'espoir et la foi
"Я лишь одна буква неизвестно какого алфавита". Написала и засомневалась. Так ли? Скорее, я, подхватив налету перо, продолжаю собой чью-то строку…
Здравствуйте, Иван Сергеевич!
Не пугает ли Вас осень своим однообразием? Не потому, что иногда словно стучит по одной клавише, вытягивая бесконечный ряд из повторов случайно выбранной ею буквы; не потому что дождь сменяется дождем: то красно-желтым, то монотонно-промозглым, то горько-соленым - и все это со мной и сейчас… Да нет же! Октябрь 1833-го, октябрь 1859-го, октябрь каждого года девятнадцатого столетия, и двадцатого, еt cetera, et cetera[10] - нескончаемая желтая нить с нанизанными на нее листьями судеб. И лишь великие письмена на иных - попытка оправдания. "Октябрь уж наступил - уж роща отряхает Последние листы с нагих своих ветвей…" … "И на порфирные ступени Екатерининских дворцов Ложатся сумрачные тени Октябрьских ранних вечеров…" Впрочем, еще какое оправдание!
Сегодня я вдруг вспомнила, что обещала рассказать Вам про одного человека, - из моего детства, - дядю Ваню Парусова. Итак, слушайте… Мы жили тогда в старой хрущовке, и он был нашим соседом по площадке. Шумный и от того, верно, самый заметный в нашем подъезде, он внешним видом странным образом соответствовал своей фамилии: грудь и живот у него были как раздутый парус, голос - как параходный гудок; я уж не говорю про брюки - солпины так полоскались на ветру, что, казалось, ноги его передвигаются, подталкиваемые этим самым ветряным потоком. При всем этом он был рослый, как грот-мачта. Он, кстати, очень любил морские словечки: бизань, фок, грот, бак, корма, отдать швартовы, - хотя, по-моему, на флоте никогда и не служил. Но что делать, фамилия ему досталась такая! Дядя Ваня был человеком компанейский и необыкновенный добряк. Всем детишкам, бывало, с получки отпустит по леденцу или по прянику. Пошутит с каждым по-свойски, без хамства и грубости - как добрый Дедушка Мороз - с каждым найдет минутку поговорить, вникнуть в "глубокие" детские проблемы. А как же он любил праздники! Те наши советские - первое мая, седьмое ноября, Новый год, конечно. Но особенно - первое мая, из-за демонстрации, наверное. Он впереди колонны, как парус, тянет ее за собой, в руках самый большой флаг. Потом взрослые собирались во дворе на скамейках за деревянным столом. Водочка, селедочка, салатики - каждый выносил, чем богат. Музыка из окон - такая же простая и понятная, как эта селедочка с лучком, как граненые стаканы. Потом застольные песни - и так до вечера. Гулевали… Рядом росла береза, тогда еще молодая, но безумно стремящаяся к небу, жить. Мы тоже росли, но угнаться за ней конечно же не могли, и она, жалея нас, сбрасывала не дающиеся нам сережки вниз, под ноги или прямо на стол, в тарелки с закуской и стаканы с портвейном… Однажды дядя Ваня после демонстрации целый день просидел во дворе с портретом кого-то там из Политбюро в руке. Выпивал со всеми подходящими и знакомил с важной персоной. "Друг, значится, мой, - дурачился он, - не пьет, правда, зараза, в завязке".
– "Посодят тебя, Иван!", - пугали его знающие люди из бывалых. "А по мне пускай хоть и посодят,- отшучивался он, - и там, чай, будет с кем словом перемолвиться". Нет, уже не сажали. Маячили на подходе перестройка и Горбачев. Дядя Ваня, правда, не дождался: случилось что-то - то ли со здоровьем, то ли по семейной части - и он бросил в одночасье выпивать. Заскучал и перестал быть парусом. Брюки на нем беспомощно обвисли, словно попали в вечный штиль, и грудь уж не колесом, а потянула за собой вниз и плечи, и глаза. Тоска его одолевала. Никого не замечал: идет с работы и будто глаз у него нет - ни с кем ни полслова, ни "здрастье", ни "до свиданья". Или встанет возле подъезда, голову поднимет и смотрит куда-то. Мог так целый час простоять. Говорят, жена не выдержала и сама ему бутылку принесла: мол, выпей Вань. Но, как видно, поздно: выела его тоска до дна. Отодвинул он тогда от себя пол-литра, вздохнул, и спать пошел. А утром его уже не добудились: за два часа до рассвета сердце дяди Вани Парусова остановилось… (Мне кажется, той ночью была метель? Или это в день похорон завьюжило и закружило? Скорее последнее… La v'erit'e absolue[11].)
История обычная, каждый припомнит таких не одну. Но почему-то для меня эти воспоминания очень важны. Не могу этого объяснить… Меня мучит вопрос, странный, нелепый, быть может, вопрос: о чем он так сосредоточенно думал, выстаивая свои последние часы у подъезда? О чем? Синдром завязавшего алкоголика, страдающего по отнятому стакану? Да нет же! Пускай я была тогда ребенком и прошлое от будущего мне отсекала кружащая вокруг меня проволока скакалки, и впечатления мои были подобны эскимо на палочке за одиннадцать копеек - съела и забыла. Может быть в другом и так, но не в этом. Дядя Ваня был парус, а для меня это как звезда - на всю жизнь… Я уверена, что его тоска имела иную природу. Но о чем? Не о том ли ему открылось, что терзает нас сегодня, чем больны мы сейчас? Все, что он любил и чему отдавался с такой детской непосредственностью - скоропреходяще и обречено смерти? Не это ли открылось ему? Если так, то он просто решил уйти раньше, чем это сделает его мир. Нужен ли парус одиноким пловцам, стремящимся выплывать подальше друг от друга? Петь одну песню умеет народ, население не любит пения хором, предпочитая, глядя в телевизор, смеяться над собой. Нет, с населением он не смог бы сидеть до вечера во дворе, да и оно на это не способно. Его убила будущая ложь; грядущий цивилизованный хам. Он это почувствовал, увидел и не смог больше оставаться парусом…
Удивляюсь себе: что это со мной? Игра в слова? Рефлексия? Наивный идеализм? Идиотизм… или, вопреки всему, не желание жить нарисованной на заборе жизнью? Быть может, все это вместе взятое? Быть может. Наверное, так и есть…
Не судите меня строго!
Бесконечно Ваша
Соня
P.S. И все-таки, я буква родного алфавита! Это - окончательно и бесповоротно!
* * *
От: great@supermail.ru
Дата: 8 октября
Кому: Petitlievre@yandex.ru
Тема: Sub specie aeternitatis