Чтение онлайн

–  Это все колледж, - говорил он.
– И особенно смотритель. Они столь осторожны, столь страшатся вызвать неудовольствие или хотя бы малейшее порицание, что готовы пренебречь интересами прихода и отдать его такому, как Гров.

–  Уверен ли ты?
– спросил я.
– Смотритель так прямо сказал тебе?

–  Ему этого не требуется, - ответил Томас с омерзением.
– Он до того хитер, что никогда ничего прямо не говорит.

–  Но, может быть, он просто ничего сделать не может?
– заметил я. Ведь смотритель приходами не распоряжается.

–  Его влияние решит дело. Лорд Мейнард пожелал узнать мнение факультета, прежде чем отдать приход кому-то, а мнение это ему сообщит смотритель, - сказал Томас.
– Лорд Мейнард должен скоро приехать сюда, и мы все соберемся пообедать вместе, и тогда старшие члены факультета вынесут свой вердикт. Джек!
– воскликнул он с отчаянием.
– Я не знаю, что мне делать! Никакого другого возможного патрона у меня нет. Я ведь не Гров, который может рассчитывать на милость многих знатных фамилий, если попросит о ней.

–  Ну-ну!
– сказал я бодро, хотя его себялюбие все больше меня раздражало.
– Дело обстоит далеко не так плохо. Ты ведь по-прежнему член факультета этого колледжа, а ученый человек, хорошо себя зарекомендовавший, всегда найдет местечко в нашем мире. Ты должен обхаживать власть имущих с тем же усердием, с каким горбишься над своими книгами, потому что второе без первого невозможно. Ты не хуже меня знаешь, что обрести покровительство тех, кто может тебя возвысить, - вот единственный способ в распоряжении достойных людей заручиться местом в этом мире. Ты же, если мне будет дозволено так выразиться, слишком уж пренебрегал этим миром ради мира иного.

Говорил я это не в осуждение, хотя, быть может, в моих словах оно и крылось. Во всяком случае, Томаса они рассердили, столь возбужден был его дух и столь чувствителен к справедливому упреку.

–  Ты хочешь сказать, что я сам виноват, если меня лишат прихода таким образом? И я причиной тому, что смотритель выдвигает другого в ущерб мне?

–  Нет, - ответил я.
– Вовсе нет. Хотя побольше полированности в обращении к ним могло бы подвигнуть немалое число членов факультета поддержать тебя. Я же просто говорю, что ты не приложил ни малейших усилий, дабы заручиться расположением влиятельных людей. Уж конечно, тебе часто приходилось слышать о таких, в чьем распоряжении имеются приходы. Ты писал им? Старался стать наставником их сыновей, когда те поступали сюда? Напечатал ли ты свои проповеди, испросив разрешения у какого-нибудь вельможи посвятить книгу ему? Не скупился на подношения и оказывал услуги, которые создают обязательства перед тобой? Нет и нет. В своей гордыне ты только корпел над книгами и полагал, что этого достаточно.

–  Да, этого должно быть достаточно! И мне не подобает кланяться и расшаркиваться. Я служитель Божий, а не придворный.

–  Вот они - твое высокомерие и спесь. По какому праву хочешь ты отличаться от других? Ты думаешь, твои таланты столь велики, твоя добродетель столь глубока, а твоя ученость столь обширна, что в отличие от прочих ты можешь презреть искательство? Если твоя чистота и возвышенность и не порождены неумеренной гордыней, можешь не сомневаться, именно так думают о них люди.

Отповедь была суровой, но необходимой, и если я его и ранил, то из наилучших намерений. Томас был хорошим человеком, но не от мира сего, а потому совершенно не годился в служители англиканской церкви. Нет, я не шучу, ибо церковь есть наилучшее воплощение намерений Бога на земле, и это Он распорядился человеком согласно воле Своей. Томас был обязан искать поддержки вышестоящих, подобно тому, как нижестоящие должны искать ее у него. Может ли цивилизованное общество существовать без постоянных потоков денежных и иных услуг от одного к другому, между высокими и низкими? Или он думал, что власть имущие будут соперничать за честь стать его покровителями? Его отказ не просто свидетельствовал о том, что в нем не было смирения, но по сути своей был безбожен.

Быть может, я совершил ошибку, сказав то, что сказал, и, бесспорно, поступил неверно, продолжая разъяснять ему его заблуждения, так как, несомненно, это подтолкнуло Томаса на пути к ужасному несчастью, которое играет столь большую роль в повествовании мистера Кола. Но ведь в разговорах такое случается постоянно: люди, причинив обиду, усугубляют ее, настаивая на своей правоте.

–  Томас, - сказал я мягко, полагая, что чем раньше он признает правду, тем будет лучше для него.
– Гров старше тебя годами, и прав у него больше. Тринадцать человек, управляющие этим колледжем, знают его много лет, тогда как ты тут относительно недавно. Он постарался быть приятным лорду Мейнарду, а ты - нет. И он предложил колледжу долю от своего дохода, чего ты сделать не можешь. Я бы хотел, чтобы все сложилось иначе, но ты должен посмотреть правде в лицо: тебе не видать этого прихода, пока Гров жив и намерен сам его получить.

Знай я, к чему это приведет, то, конечно, промолчал бы, но кротость его манер ввела меня в заблуждение, и я ни на миг не заподозрил, что признание правоты слов может толкнуть его на такое злое дело. Более того, будь я рядом с ним, доктор Гров, я убежден, не умер бы. Известно, что досада, не находя исхода, растет и растет в душе - я знаю это и по себе. А мои советы и уговоры помешали бы сердцу Томаса преисполниться неудержимой ненависти и решиться на то, на что он решился. Или я сумел бы разгадать его намерение и помешал бы ему.

Но я тогда томился в тюрьме и не мог остановить его руку.

Замечаю, что я почти не упоминал доктора Уоллиса после того, как посетил его дом на улице Мертон, и теперь мне следует уделить ему место, чтобы раскрыть его коварство. Ведь из слов Морленда следовало, что он должен был что-то знать о заговоре против моего отца и, значит, лгал мне в лицо. Он попросил меня найти для него документы моего отца, а все необходимые уже лежали у него в столе. Я решил обличить его в лицо и написал ему учтивое письмо, изъявляя свое почтение, и деликатно намекнул, что хотел бы побывать у него. В ответ я получил прямой отказ и потому несколько дней спустя отправился навестить его.

Он в это время проживал в Новом колледже, так как его дом перестраивался, а в его колледже не было помещений, пригодных для человека его ранга. Жену он отослал в Лондон, куда по завершении семестра намеревался отбыть и сам. Я усмехнулся, обнаружив, что теперь он оказался близким соседом доктора Грова, так как и вообразить не мог джентльменов, которые столь не терпели бы друг друга.

Уоллис пребывал в скверном расположении духа, будучи из тех людей, кто не выносит неудобств. Изгнание из собственного дома, лишение собственных слуг и необходимость терпеть нежеланное общество в трапезной колледжа, когда кухня отказывалась посылать ему еду наверх, отнюдь не способствовали благодушию, как я не замедлил убедиться, едва вошел в его дверь. Впрочем, я был готов к самому дурному приему. Он поочередно был столь груб, оскорбителен и злобен, что мне оставалось лишь пожалеть о моем решении вообще прибегнуть к его помощи.

Короче говоря, он выбранил меня за мое письмо и сказал, что у меня нет ни малейшего права обращаться к нему. Что он с большой неохотой согласился помочь мне, если я представлю ему необходимые материалы, но весьма возмущен моей назойливостью.

–  Я же уже говорил вам, что у меня ничего нет, - сказал я.
– Если у моего отца и были какие-то бумаги, то они пропали. Собственно говоря, у вас их должно быть больше, чем у меня, так как мне дали понять, что вы расшифровывали документы, бросившие тень на моего отца.