Чтение онлайн

Она достала два мешка, в один сложила жареное мясо, другой наполнила шаньгами и пирогами.

Филипп Иванович отказывался от столь обильных подорожников, но сестра махнула на него рукой:

– Ты и не говори даже. Чтобы я тебя, брата родного, с хорошим дружком да без припасу в путь-дорогу отпустила? Не бывать этому.

Она, смеясь, сунула оробевшему Борлаю за пазуху горячую шаньгу, завернутую в холстинку.

– В присловье одном говорится: "Хорошо в дорожке пирожок с горошком". А шаньга со сметаной вкуснее горохового пирога. Ешьте да худым словом не поминайте.

Она улыбалась. Борлай кланялся ей и тоже улыбался.

Проводив гостей за ворота, Макрида Ивановна крикнула на прощанье:

– Счастливой дорожки!

И долго следила за удаляющимися всадниками.

5

Как всегда на Алтае, в начале лета стояли пламенные дни. Не зря алтайцы назвали июнь месяцем Малой жары, июль - месяцем Большой жары. Солнце подымалось из-за хребта, опоясавшего Золотое озеро - Алтынколь, плыло над белыми узлами горных кряжей - Чуйскими альпами, Катунскими высотами, над ледяными вершинами Белухи, снижалось над сизо-серыми долинами Усть-Кана, Коргонскими "белками" и падало в бесконечные казахстанские степи. Во многих аилах можно побывать, сотню трубок выкурить и десяток тажууров араки распить.

Борлай просыпался, когда на траве еще лежала никем не тронутая роса, заседлывал лошадей и тряс Суртаева за плечо:

– Ночь кончилась. Надо кочевать.

Филипп Иванович вскакивал и, покрякивая, тер лоб ладонью. Сколько раз он давал себе слово вставать раньше своего спутника - и все-таки каждое утро приходилось краснеть: сон в росистый рассвет непреодолимо сладок.

Они ехали от аила к аилу, часами беседовали с хозяевами. Суртаев рассказывал о революции и партии, о Советской власти и работе с беднотой, о борьбе с баями и кулаками, о курсах и школе.

За три недели они побывали во всех углах аймака - пересекали взгромоздившиеся выше облаков хребты, где даже в июле случались бураны, пробирались по тайге и вброд переправлялись через бурные реки. Им оставалось посетить Верхнюю Каракольскую долину и кочевья у истоков реки.

Теперь они ехали тропой, извивавшейся по молчаливому лиственничнику. Борлай, встряхнувшись, запел:

Что от ветра спасает,

От дождя сохраняет,

Не шелком ли одетая лиственница?

Что от зимы бережет,

От грозы укрывает,

Не кожу ли свою нам дарящая лиственница?

Проснувшееся к ночи эхо осторожно подпевало. Суртаев прислушивался к голосу лесов, потом протяжно свистнул.

– Не свисти, товарищ Суртаев, горный дух не любит. Рассердится дорогу спутает и через реку не пустит.

Филипп Иванович не понял - шутил спутник или говорил серьезно.

– А где же он живет, горный дух?

– Ты сам знаешь: в лесу, на горах.

Суртаев встретил острый взгляд непонятно улыбающихся и чуть прищуренных глаз.

– Неужели ты веришь этому?

– Не знаю. Сам свистел - ничего не было. Старики говорят: "Горный дух в каждой долине есть", а ты говоришь: "Нет духа". Где правда?

После короткого раздумья Токушев добавил:

– Ульгеня* я просил помогать мне: овечку резал, камлал. Он не помогал. Эрлика просил - тоже не помогал. Может, спали боги, не слышали. Может, нет их - не знаю.

[Ульгень - добрый бог.]

Редкий басистый лай летел из глубины дремлющего леса. Где-то на поляне, подняв морду к небу, лениво бухал крепкоскулый волкодав. Во всех концах долины ему откликались собаки.

– У Таланкеленга собака голос подает, - сказал Борлай, - к нему и заедем.

Они повернули коней в ту сторону, откуда доносился лай, и вскоре лесной полумрак окутал их.

Суртаев знал, что в лесу, где эхо надоедливо повторяло все шорохи, мудрено по собачьему лаю найти одинокий аил, и уже готовился провести ночь под кедром, как вдруг расступились деревья и путники оказались на маленькой елани. По тому кислому, отдающему дымом запаху, который присущ всем алтайским аилам, Филипп Иванович узнал, что где-то рядом стояло жилье.

Их встретил низкорослый, сутулый человек в шубе, накинутой на одно плечо. Он взял поводья, пообещав отвести лошадей на хороший корм, а гостей пригласил в аил.

Двое голых мальчуганов грелись у огня. Хозяйка деревянной поварешкой перебалтывала в казане соленый чай с молоком.

Гости сели на мужскую половину. Вскоре хозяйка поставила перед ними чашки с чаем, всыпав по ложке ячменной муки - талкана; к ногам их подвинула посудину из кожи коровьего вымени, в которой была серая от пыли сметана; на голую землю положила твердые, словно камень, плитки сыра курут и бросила теертпек - пресные лепешки, испеченные в золе.

Вернулся хозяин и угостил гостей трубкой. Она была новая, только что обкуренная. Борлай долго вертел ее перед глазами, всматриваясь в каждую извилину рисунка на медном пояске, в каждую царапину на древесине: трубка походила на ту, что была найдена у разрушенных аилов.

Таланкеленг настороженно ждал, готовый протянуть за ней руку.

– Хороша трубка! Ты большой мастер ножом работать, - похвалил Борлай и спросил: - Много ты сделал таких трубок?

– Зачем человеку много трубок?
– Хозяин аила пожал плечами.
– Одной хватит.

Приняв возвращенную трубку, он так торопливо сунул в рот черемуховый чубук, что даже зубы щелкнули. Покуривая, смотрел в огонь, и вытянутое вниз лицо со вздернутым носом блестело, будто раскаленная бронза. Низкорослая, как бы придавленная фигура его теперь казалась еще сутулее.

Посматривая на него, Токушев продолжал:

– Такую трубку можно сделать в подарок другу...

– Я ни для кого не делаю, - резковато ответил Таланкеленг и поспешил перевести разговор на другое.
– Утром я собираюсь кочевать к вам, - сообщил он.

– К нам?!
– удивленно переспросил Борлай.
– А от нас народ откочевывает, говорят: "Несчастливая долина".

– Я приеду - будет счастливой.

– Ты, хозяин, к утру позови соседей. Откочевывать можешь послезавтра, - попросил Суртаев.

В эту ночь Борлай долго не мог уснуть, думал о Таланкеленге:

"Однако его трубку я поднял у развороченного аила?.. И шапка у него из козьих лап, а кисть на ней пестрая... И тогда я видел пеструю кисть..."

На рассвете сон незаметно закрыл его глаза. Пробудился он, когда в аил вошел сухоплечий человек среднего роста в желтой шубе с лисьим воротником и в беличьей шапке с малиновой шелковой кистью. В сивой бородке, похожей на кедровую ветку, виднелась жесткая черная щетина. Глаза желтые, маленькие лисьи. Когда он перешагнул порог, хозяин и хозяйка, шумя заскорузлыми шубами, почтительно вскочили. Токушев спросонья тоже было метнулся вверх, но, разобравшись, снова сел к огню и виновато посмотрел на Суртаева. Смущенный взгляд говорил: "Это по старой привычке".