Чтение онлайн

– На охоту, - пробормотал Ярманка, и ему показалось, что дети по дрогнувшему голосу поняли, что он лжет. Ярманка выбежал из аила и захлопнул дверь.

"Ребятишки подохнут без меня, как выброшенные из гнезда галчата. Разве я могу их оставить?
– думал он.
– Я им теперь вместо родного отца. Что было бы со мной, если бы меня отец бросил таким малышом? Я заменю брата, ушедшего с земли, - и сила его будет моей силой".

Ярманка вспомнил, что с малых лет хотел быть таким же, как старший брат: без промаха бить белку в глаз, знать все соболиные повадки, а козлиные тропы видеть - как морщины на своей ладони. Если потребуется, ездить с хорошо вооруженным отрядом, чтобы утверждать в горах новую власть, которая, по словам того же Адара, о бедном народе заботится больше, чем отец о своих малолетних детях. Потом ему хотелось быть таким же начальником в волости, каким одно время был умерший брат. В памяти встал тот день, когда Адар, приезжавший навестить отца, полушутливо сказал:

– Ты, Ярманка, мой наследник во всем.

Смеясь, брат повторил старую пословицу:

– Падет кобыла - останется только хвост да грива; убьют меня - тебе останется моя жена, аил и дети.
– И уже строго добавил: - Чаных не обижай, у нее сердце доброе. Ребят выкорми, на коней посади.

В детстве Ярманка каждый день бывал у Адара, не раз заставал его спящим рядом с Чаных. Бритая голова брата всегда лежала на черной войлочной подушке на одном и том же месте и выдавила глубокую впадину. А теперь он, Ярманка, спит на этой постели, которая не успела утратить запаха прошлого, и голова его всегда попадает на то же самое место. Ему не раз казалось, что, ложась на эту постель, он ложится рядом с покойником. В такие минуты он вскакивал с широкой бревенчатой кровати и надолго убегал из аила.

– Да, мне остались кости!
– горестно вымолвил Ярманка, направляясь на берег реки.

В груди его кипела обида. Он мог осыпать руганью неожиданно встретившегося человека или со слезами на глазах рассказать о себе все.

Из соседнего аила вышел Борлай. Увидев младшего брата, он вспомнил, как возмущались сородичи его отсутствием в день перекочевки, и свое обещание наказать Ярманку, но, встретившись с грустным взглядом парня, он, попыхивая табачным дымом, мысленно сказал:

"Теперь можно и не ругать его: отсюда до Тюлюнгура дальний путь - не ускачет... А к осени маленько забудет. Время и не таких девок из головы вышибает".

Он выдернул из-за голенища таинственную трубку.

– Посмотри. Может, ты знаешь хозяина? Я как будто видел такую трубку, но в чьих зубах - не припомню.

Но и Ярманка не знал хозяина трубки.

У реки Тюхтень завьючивал коней. Братья Токушевы поспешили к нему.

– Ты куда, старик?
– спросил Борлай.

– Худая долина. Несчастье живет тут, злые духи кочуют, - угрюмо бормотал старик, суетясь около вьюков.
– Надо уезжать.

Токушевы попробовали успокоить его, но старик стоял на своем. Он откочевал назад в Каракольскую долину.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Буйно трясет Каракол лохматой гривой, вырываясь из каменистых теснин, дико скачет через широкую долину, изрезанную на мельчайшие квадраты полос, и, злобно рыча, ударяется о каменную стену, где притулилось к сопке маленькое село Агаш. По берегу вьется узкая, избитая в ухабы дорога, опоясавшая между городом Бийском и границей Монголии несколько горных хребтов. Тишина на этой дороге лишь изредка нарушалась надрывным скрипом двухколесных таратаек, направлявшихся в Монголию, да цокотом копыт одиноких всадников.

В знойный июньский полдень 1925 года пара серых лошадей, уставших на крутых перевалах, тащила черемуховый коробок на железном ходу. Густобородый ямщик в синей рубахе, цыганских шароварах и широкополой войлочной шляпе повернулся к седоку, своему односельчанину, одетому в военную гимнастерку. Гладко выбритое, безусое лицо седока было светлым и казалось незнакомым. Пять долгих лет он не был в родном краю и теперь расспрашивал ямщика о своих родных и знакомых. Тот охотно отвечал, а потом, приглушив голос, осторожно спросил:

– У нас, Филипп Иванович, люди говорят: скоро все на старое обернется... Правда это, нет?

– Как - на старое?
– насторожился Суртаев.

– Да так... как прежде было. Базары вон вновь зашумели: хочу - продам, хочу - нет. Никто мне не указчик. Батюшка, отец Христофор, возворотился, каждое воскресенье в церкви обедни служит. Храм новый воздвигать собираются. Этот больно мал.

– Ну, нет! Не бывать тому, чтобы все на старое повернулось, - горячо возразил Суртаев.
– Не для того революцию делали. Не для того Советскую власть поставили. На нашем Алтае несколько сот коммун организовалось. Сейчас машинные товарищества начинаем всюду создавать, а ты говоришь "на старое обернется".

– Это не диво. И в старое время в складчину машины покупали, только названия такого не было, - сказал ямщик, понукая лошадей.

– Тогда иное дело: некоторые кулаки объединялись и покупали машины в складчину, чтобы бедноту в бараний рог скручивать. А теперь в машинные товарищества пойдет беднота, середняки. Кулака близко не пустят.

– Кулак? Да откуда он взялся?
– спросил ямщик, усмехнувшись в пыльную бороду.
– У нас прошлый год на собрании агроном Говорухин высказывался, что в наших краях помещиков отродясь не было и никаких таких кулаков нет, что, дескать, все мы теперь должны культурниками зваться.

– Помещиков не было? А Сапог Тыдыков чем не помещик? Знаешь, сколько он земли захватил? В неделю не объедешь! Двадцать шесть заимок поставил, скота, говорят, раньше держал до двадцати пяти тысяч голов. Батракам счету не знал.

– Не-ет, он не помещик. Он у алтайцев заместо старшины почитался. А земля - что... она не остолблена, общая... Никто ее не мерил. И скота у Сапога никто не считал, - может, двадцать пять тысяч, может, больше... Он и сам не знает.

Переспросив фамилию агронома, Суртаев заинтересовался: откуда тот приехал, не дружок ли он Сапогу Тыдыкову?

– Все высокие науки прошел, - нахваливал агронома ямщик.
– Заботится о культурниках.

Суртаев подумал о ямщике: "Видать, подкулачником стал. Про старое бормочет... А в обкоме говорили, что коммуна здесь крепкая".

За рекой, возле устья Мульты, Суртаев увидел прямую улицу домов нового поселка. По соседству - два ряда амбаров, дальше - сараи, скотные дворы. Белела тесовая крыша длинного коровника, за ним кудрявилась молодая березовая рощица, которой, по всей видимости, предстояло защищать поселок от долинных ветров. Далеко раскинулись поля, слегка приподнятые к горам. Направо - зеленые всходы хлебов. Налево - черные полосы парового клина. За плугами шли пахари. Суртаев понял, это и есть коммуна, один из островков новой жизни. Коммунары уже успели перепахать межи и на месте маленьких крестьянских полос засеять большие массивы пшеницей и овсом. Даже скотный двор - невидаль в этих местах - успели построить.

Филиппу Ивановичу все это понравилось, и он спросил, как называется новый поселок.

– "Искрой" зовут, - ответил ямщик, махнув кнутовищем.
– Большой огонь раздуть собираются.

– И раздуют. Вот увидите.

Ямщик резко повернулся на козлах, и кони, не дожидаясь окрика, перешли на легкую рысь.

До села оставалось уже недалеко. Ямщик спросил через плечо:

– Вас куда доставить-то?

Года три назад умер у Суртаева отец, и в то же лето не стало матери... Давно минувшее развертывалось перед ним, как старая полевая дорожка. На пятнадцатом году отец отдал его в батраки к скотопромышленнику Мокееву. Летом парень работал в поле, а зимой возил корм скоту. Там от старого солдата, балагура и песенника, научился "разбирать печатное". Затем четыре года прожил у купца Рождественского, ездил с ним по кочевьям, где торгаш за пятикопеечные зеркальца и грошовые бусы брал бычков, баранов и даже дойных коров...