Чтение онлайн

АННОТАЦИЯ РЕДАКЦИИ

Роман "Великое кочевье" повествует о борьбе алтайского народа за установление Советской власти на родной земле, о последнем "великом кочевье" к оседлому образу жизни, к социализму.

Цикл "Гражданская война в Сибири".

ВМЕСТО ЭПИГРАФА

(добавил Г.Н.)

На кирпичном заводе исправтруддома Анытпас сначала копал глину и возил песок с реки. Потом его поставили резать кирпичи. Кожа на щеках его посвежела, глаза стали теплее...

А.Л. Коптелов. "Великое кочевье"

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Костер погас на рассвете. Плавно покачиваясь, последние струйки дыма скрылись за густым переплетом черных стропил. Мелкие угли покрылись золой, и в аил* спустилась утренняя прохлада.

[Аил - юрта, сделанная из коры лиственницы. (Здесь и далее в квадратных скобках - примечания автора.)]

Борлай Токушев откинул длиннополую шубу, поднялся с кровати, срубленной из толстых бревен и расположенной, как во всех алтайских аилах, за очагом, на женской половине. Он был одет в потертые штаны из козьей кожи, ситцевую рубаху с большой медной пуговицей. По обычаям предков, Борлай не снимал рубахи, пока она, изношенная в лохмотья, не сваливалась с плеч. Скуластое бронзовое лицо с крутыми бровями и широким лбом, перерезанным глубокой морщиной, не знало воды. Исстари в сеоке Мундус* все считали, что вода безвозвратно уносит счастье человека.

[Сеок - род; Мундус - название одного из сеоков.]

Борлай поспешно накинул на плечи продымленную шубу с волчьим воротником, низко надвинул на лоб круглую рысью шапку с малиновой кистью, опушенную мехом выдры. Он вышел на маленькую лужайку перед аилом, окруженную бурыми лиственницами - каждое дерево в три обхвата, и возраст его никому не ведом, - взглянул на зеленый пух молодой хвои, на голубой простор небосклона.

"Идут большие дни, погожие, спокойные. Месяц первых цветов налился здоровой силой, - отметил Борлай, взглянув на серебряный диск луны над лысой сопкой.
– Самая пора кочевать. Луна полная, сильная, счастье принесет".

Он сходил на ближайший холм за единственной лошадью, вислоухой и пегой, будто молоком обрызганной, и не торопясь стал заседлывать ее.

Тем временем в аиле проснулся ребенок. Он кряхтел в берестяной люльке, стараясь высвободить руки из-под рваной овчины. Карамчи вскочила с постели. Взметнулись длинные полы чегедека*, который она, как все замужние алтайки, не снимала даже на ночь. Чегедек был сшит из дешевого плиса, оторочен радужными лентами, а по груди были рассыпаны красные шарики, связки голубых бус и белые ракушки, похожие на змеиные пасти. В пестрой россыпи терялись черные косы, унизанные монетами и крупными перламутровыми пуговицами. Мать сняла люльку с крюка и, присев на кровать, поставила себе на колени. Торопливо расстегнула чегедек и подала ребенку коричневый сосок с брызнувшим молоком. По круглому лицу ее разлилась улыбка, узкие глаза, опушенные густыми ресницами, заискрились радостью. Она не отрывала взгляда от пухлых щечек дочери.

[Чегедек - длинная, широкая безрукавная одежда замужних алтаек.]

Но вскоре грусть легла на лицо матери, и она, низко склонив голову над люлькой, чуть слышно запела:

В сыром ущелье выросший,

Голубой цветок

Увидит ли солнце?

В бедном аиле родившаяся,

Дочь моя

Увидит ли счастье?

Где-то близко послышались шаги.

"Это не муж - у него твердая нога", - подумала Карамчи и надела черную барашковую шапку: посторонний человек не должен видеть непокрытой головы замужней женщины.

Широко распахнув косую дверь, в аил вошла алтайка в старой барашковой шапке, в грязном чегедеке, в рыжих сапогах с крутыми носками. На груди ее блестели тщательно начищенные монеты. Годы бросили на лицо густую сетку морщин и глубокую усталость. Поредели черные брови, повыпадали длинные ресницы из воспаленных век, и поблекли когда-то полные, румяные щеки. Во рту торчала длинная трубка из лиственничного корня, опоясанная медным кольцом.

– Дьакши-дьакши-ба?* - тихо спросила гостья.

[Дьакши-дьакши-ба?
– приветствие, означающее: "Все ли у вас хорошо?".]

– Дьакши, - ответила Карамчи и глазами указала на козью шкуру возле очага.
– У тебя все ли хорошо?

– Хорошо, - чуть слышно вымолвила та.

Хозяйка аила знала, что Чаных пришла с обидами на мужа, семнадцатилетнего Ярманку, самого младшего Борлаева брата, и ни о чем больше не спросила.

– Я верила, что он чист, как ясное солнышко, как цветок лесной, никем не тронутый...
– запричитала гостья. Голова ее затряслась, а из глаз хлынули слезы. Трубка упала в золу возле очага.

Утирая ладонями дряблые щеки, Чаных крикливо жаловалась:

– Была бы женщина телом мягкая, не так обидно было бы. А то погнался за девчонкой суше тонкой головешки.

Карамчи достала из-за голенища кожаный кисет с листовым табаком, смешанным с березовой корой, набила трубку и подала гостье.

– Я думаю, что люди наврали про него. Он, муж твой, к отцу Яманайки просто в гости ездит, араку* пить. Сама знаешь, они соседи ваши...

[Арака - самогонка, изготовляемая из кислого молока.]

– Я все знаю, - сердито перебила Чаных, глаза ее сразу высохли, в зубах захрустел черемуховый мундштук.
– Он ездит к Яманайке. Вчера сам сказал, что у меня зубы валятся, что я скоро сдохну и тогда он женится на этой подлой девке.

Хозяйка захохотала нарочито громко, и на ее груди зазвенели украшения из медных пятаков.

– Этого никогда не будет. Яманай и брат твоего мужа из одного сеока Мундус. Все женщины в сеоке - всем мужчинам сестры. Кто ему позволит жениться на сестре?

Она подняла трубку выше головы, погрозила, будто молодой деверь сидел перед нею, и сказала строго и уверенно:

– Сеок Мундус не потерпит безумца. Если твой муж уйдет к Яманайке, то оскорбленный им народ засмеет его и навсегда прогонит с гор. Он не посмеет.

Женщины свято блюли неписаный закон кочевья и из уважения к мужчине не называли Ярманку по имени.

В аил входил Борлай. Он пригнулся, но все-таки стукнулся головой о притолоку и сдвинул шапку с бритого лба на затылок, где единственная прядь волос была заплетена в тонкую косичку.

Гостья быстро вскочила перед старшим родственником и в знак уважения почтительно погладила свои тощие косы.

– Собрались? Коней завьючили?
– спросил Борлай.

– Кто далеко кочует, у того все казаны побиты, - робко напомнила Чаных известную поговорку и, скорбно вздохнув, тихо спросила: - Как мне кочевать с малыми детьми? Нет моего... Вчера опять уехал.

Карамчи подала мужу раскуренную трубку.

Через дымовое отверстие над костром Борлай посмотрел на чистое небо и сказал жене: