Чтение онлайн

Когда последний всадник ступил на извилистую лесную тропу, Тюхтень нерешительно крикнул:

– Ничего, привезем кама из-за Катуни-реки.

И опять все заговорили, но уже о другом. Всем хотелось поскорее забыть неприятный разговор. Женщины расспрашивали, широкая ли долина в облюбованном месте, глубокая ли река и далеко ли в лесу сухостойник. Мужья, успокаивая их и себя, говорили, что нигде нет такого рослого и сочного ревеня, как на крутых склонах тех гор, упоминали о бесчисленных зарослях душистой и приятно-горькой калбы - таежного лука - и хвалили охотничьи угодья.

Гортанные звуки песни Борлая будто стлались по косматым вершинам.

Тропа вела через камни и трухлявые колодины, извивалась среди леса, не знавшего топора. Высокие кусты горных пионов напоминали пылающие костры. Впереди виднелись разлохмаченные ветрами темно-зеленые кедры.

Молодая хвоя лиственниц здесь еще легче и прозрачнее. Потухали алмазные искры осыпающейся росы.

Тихий день наливался теплотой.

3

Чем выше поднимались путники на крутую гору, где каждый шаг ступенька, тем низкорослее становилась зелень, угрюмее кедры и холоднее дыхание ветра. Вот и последние приземистые деревья остались позади. Седые мхи, крепкие ковры низко стелющейся полярной березки, снежные пятна по сторонам... А кругом вздымались гребни гор.

Когда лошади, обливаясь потом и дыша учащенно и горячо, на минуту останавливались, Борлай, придерживаясь за гриву Пегухи, оглядывался на длинную полоску Каракольской долины, затерявшейся среди гор. Там когда-то кочевал отец старого Токуша, дед Борлая, пока ту землю не захватили баи. Дети Токуша с малых лет пошли к зайсану Сапогу Тыдыкову в работники. Десятилетний Борлай пас отару овец в триста голов, через три года ему доверили большое стадо коров, а еще два года спустя он стал пастухом одного из бесчисленных табунов Сапога. За пятнадцать лет ему удалось скопить пятьдесят рублей, чтобы уплатить калым за Карамчи. Вскоре после свадьбы посчастливилось убить в горах дикого марала с пудовыми рогами. На вырученные деньги он купил лошадь и двух коров. Летом пил свою араку, ездил по гостям, как настоящий хозяин. Осенью 1916 года его и старшего брата Адара взяли в армию на тыловые работы. Служили они в разных частях. Рыли окопы, мерзли в Пинских болотах. На обратном пути Борлай отстал от эшелона на станции Кинель. Долго плутал по российским дорогам. Возвратившись в родную долину, он не застал брата дома. Адар ушел с партизанским отрядом. С тех пор они виделись всего один раз, когда старший брат приезжал за семьей.

Брат сказал, что Ленин заботится о бедных и что его большие люди помогают им. И сам он, Адар Токушев, тоже записался в большевики...

Измученная лошадь подымалась по камням, словно по лестнице. Борлай не видел тропинки, уносясь в прошлое, развертывавшееся перед ним, как цветистые поляны на этом пестром крутосклоне.

Пять лет огненные вихри кружились по Алтаю - то отряды буржуазно-националистической земской думы Кара-Корум, то колчаковский полковник Сатунин, то есаул Кайгородов, то какая-нибудь кулацкая банда. Хотя родная долина не раз переходила из рук в руки, но русские "горные орлы", с которыми сроднился Адар, не сдавались. Наоборот, накопив силы в укромных долинах, они наносили по врагу удар за ударом и освобождали село за селом, стойбище за стойбищем. Зайсану Тыдыкову и его приспешникам на некоторое время даже пришлось скрыться за границу.

В апреле 1922 года "горные орлы" вместе с эскадроном красной кавалерии перевалили через неприступный снежный хребет и ворвались в последнее гнездо белобандитов. В жарком ночном бою вражеская пуля свалила Адара с коня. Через два дня Борлай прискакал в село. На пороге дома деревенского торговца, где в те дни разместился полевой госпиталь, он столкнулся с высокой дородной русской женщиной. Ее круглое доброе лицо было усыпано крупными веснушками. Голову она повязала красным платком, так высоко и так тщательно подобрала волосы, что оголенные уши топорщились и под ними, как маятники, покачивались увесистые серьги - серебряные полумесяцы с петухами. Большие синие глаза казались печальными, как высокогорные цветы водосбора в ненастный день. Окинув Борлая пристальным взглядом, она спросила:

– Вы по фамилии Токушев? Борлаем звать?

– Ие, - подтвердил Токушев. От недоброго предчувствия у него похолодело сердце.

– Брат про вас поминал... Лежал как в огне, глаза закрыл, а губы шептали: "Борлай этим волкам зубы выкрошит!.." Знать, про кулаков да бандитов говорил...

Глаза женщины наполнились слезами. Она подняла белый передник и утерлась уголком его.

– Не могли от смерти отстоять... И моего - тоже... Вместе воевали, в один час успокоились...

Борлай опустил голову, сдерживая слезы, так стиснул зубы, что возле ушей вздулись желваки.

– Я сиделкой при них была...
– сквозь слезы продолжала рассказывать женщина.
– Всю ночь от коек не отходила: то одеяло поправлю, то пить подам... Худо им станет - врача разбужу... Всякие лекарства давали - не помогло. Ведь моего в живот ранили, а у твоего брата пуля прошла возле самого сердца.

Борлай поднял глаза на женщину.

– Парнишка, девчонка есть?
– участливо спросил, не зная, как разделить ее горе.

– Никого нет...
– Женщина зарыдала.
– Мальчик был - оспа унесла...

– Не надо плакать, - сказал Борлай и тронул плечо женщины, будто это могло остановить слезы.

– Знаю...
– отозвалась она.
– Слезами горю не поможешь, но сил нет текут и текут...

Глубоко вздохнув, она спросила:

– Может, с Васильем Петровичем поговоришь? Он лечил Адара.

– Много слов говорить - горе больше делать, - сказал Борлай.
– Молчать надо.

И он замолчал. Женщина повела его на кладбище и тоже за всю дорогу не проронила ни слова, а когда остановились у свежего холмика глины, показала рукой на тесовый обелиск с красной звездой наверху и чуть слышно вымолвила:

– В одной могилке лежат.

Взглянув на Борлая, она строго потребовала:

– Сними шапку.

Токушев медленно стянул шапку с головы.

Постояли у могилы, вздохнули и, повернувшись, пошли в село. Борлай нес шапку за кисть, она болталась у него в руке из стороны в сторону.

– Теперь надень, - сказала женщина.
– В штаб пойдем.

Командир части особого назначения Федор Семенович Копосов с газетой в руках сидел на широкой лавке у стены. Несмотря на усталость, его задубевшее от горного ветра лицо с желтыми, слегка подстриженными усами выражало несгибаемую силу и энергию. Гимнастерка у него была застегнута малиновыми нашивными петлями и подпоясана широким ремнем, оттянутым на боку деревянной кобурой маузера. Услышав фамилию Токушева, Копосов отложил газету, встал и участливо пожал руку Борлая.

– Хороший был у вас брат!
– сказал он и подтвердил кивком.
– Смелый, как сокол, верный, как правда!

Командир отошел к столу, открыл свою полевую сумку и бережно достал маленькую красную книжечку.

Узнав книжечку, Борлай с протянутой рукой подошел к Копосову, но, всмотревшись, вздрогнул и остановился: в нижнем углу книжечки возле самого корешка виднелось круглое отверстие, и от него растеклось бурое пятно запекшейся крови.

– Отдай мне!
– Борлай снова протянул руку.

– Нельзя, - твердо сказал Копосов.

– Отдай!
– повторил свою просьбу Токушев.
– Я встану на место брата... Дай винтовку Адара.

– Война, дорогой мой, кончилась.
– Копосов положил руку на плечо Борлаю.
– Через два-три дня мы все пойдем по домам, займемся другими делами...
– Он взглянул на красную книжечку.
– А партбилет твоего брата поедет в Москву, к самому товарищу Ленину. И, как частица сердца Адара, сохранится в веках. При коммунизме люди взглянут на этот партийный билет и скажут: "За счастье народа пролил кровь наш далекий брат!" Вот так, дорогой мой.