Чтение онлайн

– - Я не хочу писать ногами!
– запротестовала Алиса.

– - Не хочешь - не надо, - пожала плечами Елизавета, почти утратив интерес к такой старомодной особе.
– Продолжай подыскивать себе местечко под солнцем в районе Славянского рынка.

Можешь еще пристроиться в местную газету. Рублей триста заработаешь в месяц... Надо было пять лет таскаться в университет, и сушить мозги над Гаргантюа и Пантагрюэлем!

– - При чем тут Гаргантюа?
– возмутилась Алиса.

– - При том, - со свойственной ей загадочной непоследовательностью отозвалась Елизавета.
– На ум пришел и там остался... Хочу занять его весовую категорию.

– - Тебе не пойдет, - заметила Алиса.
– Да и вряд ли получится... Такие размеры, дорогая Елизавета, достаются лишь избранным. Вряд ли мы входим в их число.

– - Нюшка на тебя бы обиделась.

– - Нюшка? Да нет, на что? К тому же она еще не набрала килограммов на то, чтобы пополнить ряды Гаргантюа... Всего-то пятьдесят четвертый размерчик. По нынешним меркам это худышка...

***

– Так, ведя бесконечную словесную игру, начатую ими еще в начальных классах, они шли по проспекту, и были вполне счастливы.

– Начальство тоже было счастливо, в свою очередь. Те литературные опусы, что принесли на собеседование девицы, были ими тут же изучены, и теперь они сидели, обсуждая новых дурочек. По виду обе не располагали большими средствами.

– - Ты бы видел, как у темненькой челюсть отвисла, когда я ей сказал про тысячу...

– - Мог бы назвать цену поменьше, - сказал задумчивый джентльмен с красивым, породистым лицом.
– А то получается, что надо начинать с большой цифры. А ты, ко всему прочему, дорогуша, еще пообещал, что будешь поднимать планку каждые три книги...

– - Да ладно тебе, - отмахнулся тот, что вел собеседование.
– Они через три книжки успеют забыть, что им было обещано... Да и отмазаться всегда можно...

– Про тот разговор девушки знать не знали, а потому хранили полнейшую уверенность в наступающем завтрашнем дне.

– Точно так же было уверено в грядущих переменах к лучшему и начальство.

– Тогда еще бедное начальство не знало, что раз в неделю ему будут обеспечены Скандалы и Капризы с Елизаветиной стороны, и все будет спускаться ей с рук, поскольку триллеры ее будут пользоваться бешеным спросом. Сама Елизавета даже не могла понять, как это у нее получается так застращать народ, но использовала свой готический дар на полную катушку, а Алиса...

– Придя тогда домой и открыв книгу, она принялась постигать стиль и язык. Сначала ей показалось, что предложения в тексте напоминают школьное изложение. Нарочито односложные, они легко усваивались, как простые блюда. Элайза проснулась рано. Утро было пасмурным. Красный цвет шелковых простыней померк. Элайза закрыла глаза. Я не хочу сегодня просыпаться, подумала она.

На душе скребли кошки. Роберт сегодня не придет. Он уехал.

– Алиса закрыла книгу. Я не смогу так писать, подумала она, и почувствовала облегчение. Раз она так писать не сможет, на работу ее не возьмут... Она достала разрозненные листы с печатным текстом - это было ее, Алисино, давнее творение. Простенький рассказ о любви, и о конце семидесятых.

Воспоминание о ее, Алисиной, первой любви, так внезапно и трагично окончившейся.

– Мышка стояла на остановке, глядя вдаль. Сигарет не было, солнца не было, смысла в жизни на ее, Мышкин, взгляд, не было тоже. Прямо перед ней с красного плаката, хитро улыбался Ленин, и отчего-то в Мышкину глупую голову притащилось воспоминание о Галкином дяде Валере. Она называла его Гуру Вар Авера. Этот гуру как-то сказал, что красный цвет - цвет безрассудного и необузданного секса, и хотя все другие идеи Галкиного дяди Мышка подвергала сомнению, эта ей показалась не лишенной смысла. Ленин - секс-символ социализма, подумала она, и тоскливо огляделась. Вокруг нее ходили женщины, воспитанные на этом секс-символе. Они были одеты в цветастые, кримпленовые платья, а на голове у них были банки. Так назывались высокие прически, сваянные беднягами с помощью шиньонов, пропавших нафталином. Были они одинаковыми, серыми и пустыми, эти несчастные женщины с банками. От этой беспросветной одинаковости Мышке стало грустно и жалко этих женщин, которым Бог подстроил такую вот каверзу - родиться в стране, где секс-символом работал старикан маленького роста с узкими глазками и жидковатой бородой...

– Прочтя собственный опус, Алиса рассмеялась, потом вздохнула, и отбросила листы в сторону.

– - Это никому не нужно, - бросила она жестоко. На минуту ей стало жалко их, своих незадачливых героев, которые никогда никому не будут нужны.

– Она достала забытую, пыльную машинку. Машинка была ужасно тяжелой все-таки Украина, - и Алиса дотащила ее до письменного стола с трудом. Установив ее там, отдышалась, вытерла со лба капельки пота, и села, задумчиво изучая подзабытую клавиатуру.

– Я уже сто лет ничего не писала, - вздохнула она.
– Черт его знает, получится ли у меня что-нибудь путное...

– Путного у нее ничего не получилось.

– Элайза проснулась. Свет лился из открытого окна. Мне не хочется сегодня просыпаться, - подумала Элайза, снова закрывая глаза.
– Жизнь теряет смысл, когда рядом нет Роберта....

– Сама Алиса осталась недовольна шедевром, и хотела уже выбросить листок в мусорное ведро, но передумала.

– Все в руке Божией, рассудила она. Не примут на работу - значит, так и надо. Не всем же суждено стать писателями...

– На следующий день она отнесла несколько листков супер мразматического бреда в агентство.

– А еще через неделю ей позвонили, и приятным женским голосом известили, что она, Алиса Павлищева, принята на работу.

***

Очистив очередную картошку, Алиса вырвалась из плена воспоминаний и с тоской взглянула в потолок в данный момент кухонный потолок выполнял функцию вечно молчаливых небес. Алиса, увы, продолжала вести скромный образ жизни, трусливо помалкивала о том, что ее гонорар отчего-то не растет уже целый год, и настолько застряла в объятиях никогда не виденной ей английской писательницы с ее сто-каким-то там романом о несравненной Элайзе, что стала относиться к ней как близкой родственнице, и надежд на расставание с пресветлым образом Элайзы у Алисы уже не осталось.

У Елизаветы же, напротив, дела шли в гору: триллеры она свои выдавала без особенных затруднений регулярно, делала это весьма талантливо, и пользовалась у читателей ажиотажным спросом. От этого успеха у Елизаветы началась легкая мания величия. Она утверждала, что если бы ей предложили собственное имя, она бы гордо отказалась. К чему ей это, говорила она и ссылалась на собственную скромность, но Алисе как-то все таки призналась, что надеется когданибудь, когда решатся материальные проблемы, написать что-то большое, великое и вечное. Что же, ее лицо и имя будут опошлены этими гадкими триллерами? Нет!

Ни-ког-да! Именно по этой вот причине, а не по скромности, Елизавета позволила налепить на последнюю страницу обложки невесть откуда появившуюся фотографию, на которой была изображена объемная дама, с трудом поместившаяся в медальон, и, внимательно изучив морданцию с заплывшими маленькими глазками и надутыми щеками, удовлетворенно сообщила Мерзавцеву, что именно так, по ее мнению, должна выглядеть женщина с именем Авдотья Зырянская, Лицо же ее Елизавета нашла вполне триллерным, способным, по ее словам, лишить сна на целую ночь людей с не очень крепкими нервами.