«Великолепный век» Сулеймана и Хюррем-султан
Шрифт:
Хюррем расслышала в его голосе страх и заметила, как дрожит напудренный подбородок.
— Что вы хотели мне сказать?
«Этот человек на моей памяти никогда ничего не боялся. Что же произошло?»
— Мадам, ваши ашики, или трубадуры, поют по всему городу о великой победе султана Сулеймана в Багдаде.
— Да, я знаю… Мой муж безжалостно сокрушил проклятых рыжебородых еретиков, которые сбивали народ с пути истинного. Все сунниты приветствуют его как освободителя и спасителя.
— Мадам Роксолана, то, что вы говорите, верно. Я радуюсь вместе с вами. Но ашики поют еще кое о чем.
Хюррем вопросительно подняла брови.
— Они поют, что великий визирь Ибрагим-паша удостоился чести получить шесть бунчуков, которые он повесил на свой шатер!
— Что?! — недоверчиво переспросила Хюррем. — Это всего на один бунчук меньше, чем у самого султана! — Она отвернулась, стараясь как можно быстрее взять себя в руки. «Я дура, — подумала она. — Нельзя было показывать ему мое замешательство».
— Но и это еще не все, мадам Роксолана. — Посол поморщился. — После взятия Багдада султан Сулейман даровал великому визирю титул сераскир-султана, главнокомандующего.
Хюррем застыла в неподвижности; лицо ее оставалось совершенно невозмутимым.
«Сераскир-султан?! Такой титул, свидетельствующий о небывалом величии и власти, предназначен только для султана! Неужели мой любимый сошел с ума?»
Она закрыла глаза и задумалась, а затем заговорила:
— Спасибо вам за новости; они в самом деле весьма любопытны, однако в них нет ничего неожиданного и такого, чего бы я уже не знала.
— Конечно, мадам Роксолана, — прошептал посол, опуская голову.
Хюррем заметила, что посол по-прежнему дрожит от страха, и посмотрела на свиток, который тот продолжал мять в руках. Она протянула руку.
Посол еще немного помял свиток и нехотя передал ей:
— Мои… помощники перехватили это сообщение.
Хюррем положила свиток на колени и медленно потянулась за своим кубком. Мысли у нее в голове путались, пока она подносила кубок к губам и осторожно пробовала сладкий шербет. «Я не должна допустить, чтобы этот человек понял, что новости об Ибрагиме удивили меня. А судя по его дрожи, в письме содержится нечто еще более ужасное. Нельзя показывать ему, насколько письмо поразило меня».
Изящно, как подобает женщине ее положения, она поставила кубок точно на свое место на подносе и неторопливо развязала ленту, которой был обвязан свиток. Она легла на диван и, напустив на себя беззаботный вид, стала читать слова, которые ранили ее в самое сердце. Послание подтверждало то, чего она так боялась.
Послание было адресовано одному венецианскому дипломату, человеку, который давно уже был союзником Габсбургов и злейшим врагом османского двора. Хюррем взглянула на подпись и сразу же узнала руку Ибрагима. Она прочла послание, не выказывая ни презрения, ни гнева, ни страха, которые раздирали ее изнутри.
«Как глупы те, кто говорят, что короли являются королями только благодаря своим коронам, — так начиналось письмо. — Командуют не золото и не драгоценности, а железо — меч, с помощью которого добиваются послушания…
Хотя я раб султана, все мои замыслы осуществились. Я могу разом сделать пашу из мальчишки-раба. Я раздаю провинции по своему усмотрению, и мой господин ни слова не говорит против. Если я не согласен с его приказами, они не исполняются. А если наши с ним распоряжения противоречат друг другу, все делается так, как желаю я, а не он» [10] .
10
Мэнсел Ф. Указ. соч.
Хюррем перечла все письмо несколько раз, словно желая пропитаться заключенным в нем ядом. Она вздрогнула, поняв, что ее любимый султан находится в ловушке у этого ублюдка. В сердце у нее осталось лишь одно желание: чтобы Давуд, с которым они много разговаривали перед отбытием мужчин в Персию, сохранил жизнь султана до тех пор, пока Сулейман не получит возможность прочесть письмо.
Она медленно свернула свиток и аккуратно перевязала его лентой. Встала и кивнула послу, который по-прежнему сидел, низко опустив голову, а затем, не сказав более ни слова, вышла из зала.
Глава 112
Сулейман отдыхал в своем военном шатре, держа в руках письмо от Хюррем. Когда глаза его любовно пробежали по последнему предложению и изящной подписи его любимой, он передал письмо Давуду.
«Во имя Аллаха милостивого, милосердного, я днем и ночью сгораю в огне от разлуки с вами», — так начиналось письмо.
Давуд наклонился и нежно погладил Сулеймана по голой ступне, а затем продолжал наслаждаться письмом от любимой.
«Прибыла весть о вашей победе. Когда я услыхала ее, Аллах свидетель, мой падишах, мой султан, я умирала, но новость возродила меня к жизни. Тысяча, тысяча благодарностей Всевышнему! Весь мир восстал из тьмы, и все охвачено светом вашей божественной благодати» [11] .
11
Мэнсел Ф. Указ. соч.
Сулейман встал с дивана и сел рядом с Давудом. Они обнялись, и Давуд продолжал читать:
«Вы спрашиваете, почему я не восхваляю Ибрагима-пашу. Вы обо всем узнаете, когда, по воле Аллаха, мне будет дарована встреча с вами. Пока же передайте паше от меня привет. Надеюсь, он его примет» [12] .
Сулейман посмотрел на Давуда и расплылся в улыбке:
— Она никогда не ладила с Ибрагимом!
— Да, — прошептал Давуд, гадая, что таится за стройными фразами письма Хюррем. Обернувшись, он убедился в том, что его кинжал находится на расстоянии вытянутой руки, а затем прижался к своему любимому.
12
Мэнсел Ф. Указ. соч.
Глава 113
— Хюррем! — Хатидже, смеясь от радости, вбежала во двор.
Хюррем сидела в тени колоннады и, наверное, уже в тысячный раз читала письмо, которое ей передал французский посол. Она давно выучила его наизусть, но все равно снова и снова пробегала глазами слова, написанные затейливым почерком.
Когда Хатидже приблизилась, Хюррем поспешно свернула письмо и засунула его в рукав.
Хатидже тяжело опустилась на скамью рядом с Хюррем и положила руку ей на плечи:
— Мне сообщили, что сегодня на закате наши мужья войдут в Стамбул!
Хюррем пытливо заглянула в радостное лицо Хатидже. «Моя милая Хатидже, ты и понятия не имеешь, что сейчас находится у меня в рукаве! Там доказательство того, что твой муж предатель и изменник… Неужели этот подлый змей разобьет сердце и тебе?»
Она обняла свою золовку и прошептала:
— Хатидже, как-то давно я спросила, счастлива ли ты. Теперь, став твоей сестрой, я снова задаю тебе тот же вопрос.
Хатидже отпрянула; на ее лице отразилось замешательство.