Чтение онлайн

— Их взяли в плен, — вздохнула Джоанна. «Почти всех. Кое-кто успел уползти, и я вынесла сюда нескольких легкораненых. Муравьев-Апостол, — она помолчала, — и полковник Воронцов-Вельяминов тоже в плену. Их уже увезли. Будет рискованно их освобождать, хоть я оружие и собрала. Брат Муравьева-Апостола застрелился, я это видела. У тебя голова разбита, — Пестель поднял руку и коснулся тряпки, — они думали, что ты мертв. Я сняла шинели с убитых, мы не замерзнем. И вторую лошадь привела, — Джоанна устроилась рядом с ним, и велела: «Спи. Тебе завтра в седле ехать».

Он быстро согрелся под наваленными на них шинелями. Поморщившись, — голова болела, — Пестель сказал: «Проселками доберемся до Тульчина. Я заберу золото, которое там у меня есть, в тайнике, и разделимся. Ты поедешь в столицу, за сыном, а я отправлюсь на юг. У меня там, — Пестель помолчал, — кое-какие друзья есть, с давних времен».

— Греки, — кивнула Джоанна. «Но Ипсиланти сейчас в плену».

— Зато все остальные на свободе, — ответил Пестель. Поворочавшись, он положил ее голову себе на плечо: «Борьба не закончилась, а только начинается».

Джоанна улыбнулась: «Мы с Мишелем потом приедем к тебе, в Грецию. Если все удачно сложится».

— Именно так и будет, — уверенно ответил Пестель. Обняв ее, он шепнул: «Спи. Я люблю тебя».

Местечко Сквира

Он проснулся от плача ребенка за стеной. В крохотной, боковой каморке корчмы было даже жарко, пахло гусиным жиром, луком. Пестель, услышав тихий голос матери, что встала укачивать дитя, прижался губами к нежному плечу Джоанны. Она спала, положив белокурую голову на руку, размеренно, спокойно дыша. Они продали лошадей в первой же деревне, по дешевке, и там же купили крестьянскую одежду. Пестель пошарил рукой по полу. Найдя сигары, он прикурил от свечи. Джоанна пошевелилась, что-то пробормотала, и, казалось, уснула еще крепче.

— Всадники привлекают внимание, — сказала она, выезжая из леса. «Тем более, сразу видно, лошади у нас армейские».

Перевязанную голову он покрыл потрепанной, заячьего меха шапкой. За эти несколько дней у него отросла короткая, неухоженная бородка. Джоанна была в суконной юбке, старых сапогах и бараньей свитке. В селах она притворялась немой. Только здесь, в еврейском местечке, велев ему подождать на улице, Джоанна решительно направилась к одноэтажной, каменной синагоге.

На них не обращали внимания — голова Джоанны была укрыта платком, как и у местных женщин. Пестель едва успел сказать: «А как же ты…». Джоанна улыбнулась: «Немецкий язык я знаю, а они говорят, похоже. Ты же помнишь — Петр Федорович велел, в случае нужды, сослаться на того раввина, что живет в Любавичах».

— Я хотел евреев выслать из России, — вспомнил Пестель, глядя на толкотню вокруг него — был базарный день. «Писал, что их невозможно превратить в русских, а, значит, они не должны жить в нашей стране. А я сам? Тоже ведь не русский, и даже не православный. Лютеранин. Впрочем, в Бога я не верю, конечно, но все равно. Тогда и поляков надо высылать, и всех инородцев сибирских. Ничего, я все эти заметки перепишу — до Греции еще долго добираться. Главное — Дунай миновать, там уже меня никто не найдет. А потом Жанна с мальчиком ко мне приедут…, - он вздрогнул. Джоанна стояла рядом, откусывая от еще горячего бублика. «Пошли, Пестель, — смешливо, почти неслышно сказала она. «Нам дадут супа, чая и крышу над головой. Пришлось, правда, сказать, что мы муж и жена, — Пестель заметил, что она покраснела.

— Но мы, же не евреи, — удивился он, идя вслед за ней к корчме, что стояла у выезда из местечка.

Джоанна отломила половину бублика и передала ему. «Евреи, французы, русские, немцы…, - она пожала плечами. «Мой муж был французом, и сражался за свободу Венесуэлы, ты, немец, едешь бороться в греческих отрядах. У свободы нет подданства, Пестель».

Ее ресницы задрожали. Джоанна забрала у него сигару: «Тепло. Хорошо». Ребенок успокоился. Вокруг была тишина, только где-то на улице, в темной, беззвездной ночи, лаяли собаки. Она курила, положив голову ему на плечо, а потом вздохнула: «Отсюда я поеду в Любавичи, с их обозом. Хозяйка, — Джоанна махнула рукой в сторону двери, — мне волосы завтра покрасит. Мало ли, — она нахмурилась, — вдруг у них уже мое описание есть. Твое так точно имеется. А тебе дадут бричку с лошадью, крестьянин и крестьянин.

— Тем более у меня борода теперь, — Пестель потушил сигару: «Я тебе оставлю деньги, ассигнации, серебро…Мне хватит, чтобы до Тульчина добраться, а там, тайник открою. Он у меня уже четыре года, как сделан. И постараюсь передать тебе весточку, в Брюссель. Уже оттуда, — Пестель указал на юг, — чтобы ты знала, где я».

В темноте на ее шее поблескивал синий алмаз. Джоанна носила кольцо на простой, серебряной цепочке. Пестель прикоснулся к нему губами. Она, обняв его, прильнув к нему, шепнула: «Лорд Байрон, он писал мне о Греции. Мы приедем к тебе, Пестель, обязательно приедем». Она счастливо рассмеялась. Он целовал ее пахнущие дымом волосы, мягкие губы, маленькую грудь. Джоанна, отчаянно, подумала, вспомнив трупы на заснеженном поле: «Хочется жизни».

— Я тебя люблю, — он закрыл глаза. «Когда в Санкт-Петербурге, первый раз увидел, так и полюбил. Ты прости, — Джоанна услышала в темноте, что он улыбается, — прости, что я так долго этого не говорил, Жанна.

— Еще много раз скажешь, — она наклонилась над ним и тоже стала целовать. «Так бывает, Пестель. Мой муж покойный, правда, мне это в первый же день сказал, когда мы с ним встретились».

— И еще один человек, — Джоанна, на мгновение, вспомнила Поля: «Он поймет. Не может не понять. Он всегда хотел, чтобы я была счастлива».

— Надо было и мне сказать, — проворчал Пестель, — не терять время.

— Ты еще все наверстаешь, — ласково пообещала Джоанна, обнимая его. Потом она заснула, — крепко, как ребенок, — и видела во сне бесконечное, лазоревое море. Мишель и девочка, — маленькая, белокурая, синеглазая, — бегали наперегонки в мелкой, теплой воде. Дул жаркий ветер, шелестели листьями оливы. Джоанна, прищурившись, увидела парус, что растворялся вдали, в полуденной, горячей дымке.

— Он вернется, — улыбнулась женщина. Подозвав детей, взяв их за руки, она пошла наверх, по каменистой тропинке, к беленому домику под черепичной крышей.

Девочка прижалась щекой к ее руке. Подняв большие глаза, она серьезно спросила: «Папа еще приедет, мамочка?»

— Обязательно, — Джоанна поцеловала ее. «Мы просто будем его ждать, милая».

Они простились рано утром, еще до рассвета, на заднем дворе корчмы. Пестель усмехнулся, осматривая телегу: «Как с лошадью управляться, я еще не забыл. Береги себя, — он оглянулся и поцеловал ее в губы, — и мальчика тоже».

— Там встретимся, — Джоанна указала на юг и помахала телеге, что, выкатившись из ворот корчмы, свернула на разъезженную, грязную дорогу. Дул теплый ветер. Она, постояв еще на крыльце, прислушалась к пению петухов: «Отсюда в Любавичи, там до Витебска доберусь. Деньги у меня есть. Приведу себя в достойный вид, и в Санкт-Петербург. Петю, наверное, уже туда увезли. Только бы их не казнили. Ссылка — это не страшно, оттуда всегда сбежать можно. Наверняка, меня тоже ищут. Ничего, мы и пешком с Мишелем границу перейдем. Пестель знает мой адрес в Брюсселе, напишет, как только в безопасности окажется». Вернувшись в зал, Джоанна сказала хозяйке на медленном немецком языке: «Давайте, я вам помогу, полы помою, приберусь — пока не открылись».

Обоз на Любавичи отправлялся в полдень. Джоанна, собрав вещи в холщовый мешок, — волосы у нее были уже темные, хозяйка покрасила их настоем грецкого ореха, — вышла на улицу.

Теплый, почти весенний ветер дул с юга. Она, вспомнив свой сон, отчего-то улыбнулась. В разрывах туч виднелось голубое небо, в лужах растаявшего снега гомонили воробьи. Джоанна посмотрела на дорогу и замерла. «Нельзя двигаться, нельзя бежать, — напомнила она себе. «Это вызовет подозрения. Стой на месте».

В конвое было два десятка солдат, конных, что сопровождали бричку, где сидели офицеры. У Пестеля были связаны руки, непокрытая голова — замотана тряпкой. Джоанна услышала, как один из офицеров кричит: «Проезжаем, не останавливаемся! Нечего в этой дыре делать. Нам надо до вечера добраться в Белую Церковь, там его будут допрашивать, вместе с остальными мятежниками!»