Чтение онлайн

– Вот наш Исаак и станет учиться, - Ханеле застыла с прищепками во рту. Повесив белье, она оглядела свое простое, темно-серое платье, и синий, туго завязанный платок: «Пора мне, мама Лея. Вы не волнуйтесь, - она подошла к мачехе и внезапно, обняв ее за плечи, поцеловала в щеку, - все будет хорошо».

– Все же я тебя неплохо воспитала, - вдруг сказала Лея,- женщина ты работящая, аккуратная, благочестивая. И готовишь отменно, и шить стала лучше, - она склонила голову, оценивая платье падчерицы. «Дитя у тебя ухоженное, здоровое..., А что развелась ты, - Лея вздохнула, - кому с тобой ужиться, таких мужчин и нет вовсе. Ты все учишься?»

– И всегда буду, - Ханеле вдохнула запах выпечки, что шел от мачехи, и вспомнила ее терпеливый голос: «Так и шей. Уже хорошо получается. И наперсток возьми, нечего пальцы колоть».

– А вы, мама Лея?
– подняла голову маленькая Ханеле. «Как же вы без наперстка?»

Женщина отмахнулась: «Я привыкла».

Ханеле взяла большую, в мыльной пене руку мачехи и прижалась к ней губами.

– Придумала тоже, - недовольно сказала Лея. «Иди уже, куда шла. Нехорошо, конечно, что ты одна по улицам гуляешь, незамужняя, да что с тобой делать?»

– Я к Стене, - обернулась Ханеле, уже открывая калитку.

– Сначала, - она спустилась вниз по каменным ступеням. «Все получится, не может не получиться. А если нет...- она, на мгновение, остановилась, - хотя бы Малка не будет страдать. Моше с Элишевой присмотрят за маленькой, а потом Наполеон ее заберет».

– А ведь меня не узнают, - озорно подумала женщина, увидев прижавшихся к Стене людей. Старухи, укутанные, несмотря на жаркий день, в шали, сидели на табуретах, раскачиваясь над молитвенниками. Ханеле нежными губами поцеловала теплый камень и посмотрела налево.

– Это там, - вспомнила она и застыла, положив ладони на Стену. Потом Ханеле отступила, поклонившись. Пятясь, дойдя до узкого прохода, что вел в Еврейский Квартал, она заторопилась к дому отца.

В крохотной мастерской уютно пахло свежим деревом. Аарон оценивающе посмотрел на юношу, что испуганно оглядывался по сторонам и улыбнулся: «Не бледней ты так, Шломо. Научишься, ничего сложного в этом нет».

Бергер посмотрел на полку, где стояли оловянные чернильницы, лежали заточенные перья и маленькие кусочки пергамента: «Господин Горовиц, а это правда, что вы писцом были?»

– Я он и есть, - Аарон снял с гвоздя свой старый фартук и отдал его юноше. «Ты сам читал - рав Судаков все мои свитки и мезузы не кошерными объявил». Он взял с верстака кусочек дерева и ласково погладил его: «Я, конечно, до сих пор пишу, каждый день. Руки у меня хорошие, - добавил Аарон, - я этим почти тридцать лет занимаюсь».

– Я бы хотел, - Бергер покраснел, - тоже бы хотел писать. Хотя это сложно, конечно, - вздохнул он. Аарон взял рубанок и хмыкнул:

– Поскольку в ешиву тебя все равно не возьмут, дорогой мой, раз ты со мной и Моше Судаковым разговариваешь, ты у нас тоже отступник, то можно и позаниматься, конечно. Давай, - Аарон кивнул на верстак, - подходи, не бойся.

Шломо осторожно взял рубанок и вспомнил веселый голос господина Судакова: «В этой самой комнате я когда-то и жил, так что устраивайся. Тут даже очаг есть». Юноша оглядел запущенную, подвальную комнату - в маленькое окошечко под потолком были видны ноги прохожих на Виа Долороза, и неуверенно сказал: «Тут же покрасить надо..., убрать».

– Вот и убирай, - пожал плечами Моше. «Колодец во дворе, а тряпки найдешь, рынок рядом».

– И готовить я не умею, - начал Бергер, но Теодор похлопал его по плечу: «Придется начинать, юный Шломо, если решил не на подачки жить, а сам деньги зарабатывать. Ладно, - повернулся они к племяннику, - пошли, покажешь свои дунамы. Посмотрим, как там участок распланировать надо. Пока я в городе, - Теодор почему-то поморщился, как от боли, - пока к соленому озеру не уехал, помогу тебе».

Рассохшаяся дверь заскрипела, и Шломо остался один. Он стоял, неуверенно опустив руки, оглядывая пыльные углы. Потом, разозлившись, юноша скинул сюртук: «Не может это быть сложнее, чем Талмуд? Не может. Вот и начинай».

Он одолжил, у соседей сверху деревянное ведро и тряпку. Только оказавшись в чистой, вымытой комнате, отчаянно зевая, - уже вечерело, - посмотрев на свои покрасневшие от холодной воды руки, Шломо понял: «В первый раз в жизни мыл пол, надо же».

Он помолился. Даже не почувствовав голода, Бергер мгновенно заснул, растянувшись на полу, положив голову на свой саквояж, накрывшись сюртуком.

– Хорошо, - одобрительно сказал Аарон, глядя на Бергера. «Руки у тебя ловкие, все получится. Тебе кровать надо сделать, - он стал загибать пальцы, - стол, табурет, полки для книг..., Работы много».

Бергер, проведя рукой по шершавой поверхности, кивнул: «Я справлюсь. А ваша дочка младшая, господин Горовиц, не замужем еще?».

– Ты же слышал, - удивился Аарон. «Помолвлена она, с нашим родственником, из Америки. Через три года туда едет. Она и сама в Америке родилась, у нее и паспорт есть тамошний. А у нас, - он развел руками, - только Моше здешний гражданин, поэтому ему землю теперь можно покупать. Я тоже, - Аарон неожиданно весело улыбнулся, - американец, в Иерусалиме поселился взрослым уже».

Бергер вспомнил потрепанный атлас, что видел в книжной лавке в Одессе и неуверенно спросил: «Вы из Нью-Йорка, господин Горовиц?»

Аарон только поднял бровь и велел, полируя дерево: «Слушай».

– Поверить не могу, - думал Шломо. «Господи, да как он жил там, совсем один, среди диких зверей, как он евреем остался?»

– Господь, - будто услышав его, заметил Аарон, - он ведь в сердце человека. Потом я Иосифа встретил, отца Элишевы, и в Иерусалиме обосновался. Здесь с женой своей покойной познакомился, здесь дочек вырастил...- темные глаза Аарона погрустнели. Он, прислонившись к двери мастерской, смотря на еще зеленые, неспелые гранаты на дереве, вздохнул: «И здесь меня в землю опустят. Хорошо, - Аарон почесал бороду, - что ты приехал, Шломо».

– Почему?
– удивленно спросил юноша, отложив рубанок.

Аарон все смотрел на свой сад: «Хорошо, когда евреи живут на своей земле. Давай работать, - сварливо велел он, - совсем мы с тобой заболтались».

На чистой, большой кухне, было прибрано, девочки тихо сидели вокруг стола. Двойняшки спали в плетеной корзине на полу. Малка нарезала халу. Раздав каждой дочери по кусочку, женщина шепнула: «Я сейчас, милые».

Она взяла серебряный поднос и посмотрела на миндальный пирог: «Он не заметит. Так хочется их побаловать, хоть немножко. Он не заметит, что я им отложила».

Малка приносила кусочки пирога, или печенье девочкам в спальню. Они радовались, даже маленькая Дина улыбалась и несмело лепетала: «Спасибо». Девочки шептали благословение и быстро съедали сладости - так быстро, что Малка заставляла себя не плакать. Только когда в прошлом году старшая, Сара, покачала головой: «Мамочка, я уже большая, отдай мой кусочек остальным», Малка не выдержала. Она ушла в умывальную. Опустившись на выложенный венецианской плиткой пол, глядя на свой высокий, беременный живот, женщина тихо разрыдалась.