Чтение онлайн

Ханеле приняла бархатный мешочек и кивнула: «Да. Спасибо вам, дядя Аарон, - она погладила серебряные пластинки, мягкие ремни черной кожи, - очень хорошие».

Аарон послушал звук молотка, что доносился из мастерской, - Бергер мастерил себе стол, - и спросил: «Ты не хочешь в Иерусалиме остаться?»

Ханеле покачала на коленях заснувшую дочь и вздохнула: «Нет, дядя Аарон. После праздников уеду. Отец ее, - она погладила Хану по черным кудрям, - в Европе. Он, хоть и редко ее видеть может, но все равно, не след дитя от него увозить. Да и мне, сами знаете, - женщина помолчала, - одной легче».

Аарон посмотрел на жемчужную, нежную кожу ее щеки. Серые глаза были полузакрыты, на высоком вороте глухого, скромного платья лежала нитка бус. Она чуть покачивала ногой в изящной, тонкого сафьяна туфле.

– Как знаешь, - смешливо развел он руками. «А я Ханеле, здесь буду жить, мне без Иерусалима никуда. Еще и Малка у меня на руках, внучки..., Да и не пожениться нам больше, раз ты замужем была».

– Я не была, - алые губы улыбнулись. Ханеле покачала головой: «Пока ее отец жив, - она вздохнула, - я с ним останусь, дядя Аарон».

Он ласково взял девочку за маленькую ручку: «Да. Ты знай, Ханеле, если тебе что-то нужно, то я...»

– Я знаю, - она подперла подбородок рукой и посмотрела на его темные, побитые сединой волосы. «Простите меня, дядя Аарон».

– Да за что?
– он все смотрел на голубое, высокое небо Иерусалима. «Это ты меня прости. Не думал я, что на старости лет...»

– На старости лет, - потом повторила Ханеле, глядя на белокурые косы Батшевы. «И там тоже - на старости лет. Может быть, сказать дяде Аарону, он ведь его знает..., Да зачем, - Ханеле вздохнула и приняла от Батшевы стакан чая, - все равно, Господь так решил, и человек уже ничего не остановит. Даже такой, как дядя Аарон».

Ханеле переодела девчонок. Услышав, как Батшева хлопочет на кухне, она весело спросила: «Вы, наверное, печенья хотите?»

– Да, да, - залепетали маленькие. Ханеле улыбнулась: «Сейчас и поедим».

Лея осторожно нажала на дверь подвальной комнаты и оглянулась вокруг. Было чисто, узкая, старая кровать - аккуратно застелена холщовым покрывалом, книги, что стояли в нише, задернуты такой же занавеской.

– Мы так жили, когда Ханеле привезли, когда Моше только родился, - вспомнила женщина, осматривая грубый, но крепкий стол и железную треногу в маленьком очаге. Рядом, на деревянном поставце, лежал мешок с хлебом, в плетеной корзине Лея заметила лук и баклажаны. Она повертела в руках глиняную бутыль с оливковым маслом: «И готовит сам себе. Бедный мой, он же голодает, наверное. Вчера на Шабате все съел, что перед ним поставили».

Муж приходил несколько раз в неделю. Он сидел рядом с Леей, в саду, читая ей Тору, гулял с детьми, занимался с Исааком. Краснея, собираясь в передней, он отказывался от еды, что пыталась дать ему Лея. «Да я сам, - говорил муж, - сам справлюсь».

Он, вместе с другими строителями из артели Моше, разбирал каменную стену, что разделяла дворы ешивы и их бывшего дома. «После этого, - заметил Моше как-то за обедом, - мы займемся сефардскими синагогами, там ремонт надо делать. Папа, - он усмехнулся, - теперь разрешил нам не только для турок строить».

Отца за столом не было, но Лея все равно вздернула бровь. Она потом строго сказала сыну: «Как так можно, Моше? Ты же знаешь, он не в себе был, он не виноват...»

– Он сам уже шутить об этом начал, мама, - Моше поцеловал ее в щеку, и услышал голос сестры: «Со Стены она прыгала потому, что дибука почувствовала».

Моше затянулся трубкой - они сидели с Ханеле на ступеньках крыльца, и недоверчиво спросил: «А папа, что, не чувствовал?»

– В начале да, - грустно ответила Ханеле, - а потом демон стал сильнее его. А мама Лея - в ней дибуку и приткнуться некуда. Она человек благочестивый, слабости в ней нет. Вот она сразу его и ощутила».

– Есть в ней слабость, - тогда подумал Моше. «И у меня такая слабость - Элишева. А у мамы - отец. Как бы его уговорить домой, вернуться, так для всех лучше будет».

Лея поставила свою трость в угол комнаты. Опустив на стол холщовый мешок, доставая с полки тарелку, она шепнула: «Накрою на стол, и уйду. Пусть домашней кухни попробует. Знаю я эти третьи трапезы в ешиве. Там две сотни человек за столом, разве ему что-то достанется?»

Она выложила на тарелку мягкую, посыпанную кунжутным семенем, румяную халу, куски паштета из курицы, жареные баклажаны, перец, фаршированный рисом и вздрогнула - чьи-то руки коснулись ее плеч.

– Я тебе поесть принесла, Авраам, - тихо сказала Лея.

От него пахло так, как в молодости - свежим деревом, краской, теплым, домашним запахом. Он стоял, обнимая ее. Лея, вздохнув, проговорила: «Как брат твой с озера вернется, уже и новый год будет. Он обещал только после праздников уехать, и Ханеле тоже. Он ее с дочкой до Одессы довезет, можно не волноваться».

Степан все стоял, молча, закрыв глаза. Он вспомнил веселый голос брата: «Теперь ты знаешь, что у тебя два племянника есть - родной и приемный. И жена у меня замечательная. Ты пиши, Степа, не забывай нас, хоть мы и гои».

Они стояли у Дамасских ворот, было раннее, еще тихое утро. Степан, покраснел: «Федя...»

– Да и не извиняйся ты, - Федор махнул рукой: «Этого Александра Горовица я знал, отменный мерзавец был». Федор помолчал: «Это я во всем виноват. Слушай, - он закурил сигару.

Степан, сидя рядом с ним на камне, затягивался трубкой. Потом, выбив ее, брат заметил: «Получается, она за тобой сюда поехала».

– За амулетом, - поправил его Федор. «Тем, что у Ханеле. И за мной, - он дернул щекой, - наверное, тоже. Не надо было мне тогда...- он не закончил. Махнув рукой, Федор пробормотал: «В кого только юный Пьетро такой хороший человек - непонятно».

Степан тяжело вздохнул и начал говорить. Брат, наконец, прервал его, и усмехнулся: «Я тогда еще, Степа, понял - что-то у вас не так. Ты же врать никогда не умел».

– Потом научился, - мрачно отозвался Степан.

– То уже был не ты, - Федор потрепал его по плечу. «Если Пьетро и твой сын - им только гордиться можно, дорогой мой. Обо всем остальном, что ты мне сейчас рассказал - Лее не говори. Хватит ей и того, что она о Еве покойной знает».

– Так нечестно, - упрямо ответил ему брат.

– Вам шестой десяток обоим, - Федор поднялся, - доживите жизнь спокойно, мой тебе совет». Он поцеловал брата в лоб: «Махмуд-эфенди ждет, пора мне на юг. Там хорошее озеро, интересное, я Элишеве грязей привезу».

Степан посмотрел в голубые, словно сапфиры на эфесе сабли, глаза брата и обнял его: «Храни тебя Господь».

– Я не прощаюсь, - хохотнул Федор, - к вашему новому году вернусь, яблок поем, с медом. И курицу, что твоя жена готовит - вкуснее ее нет.

Он уходил, ведя за собой мула, о чем-то разговаривая с проводником-турком, а Степан все смотрел на его широкую, мощную спину.