Чтение онлайн

Офицер рассмеялся, и она, - непонятно почему, - вздрогнула. «Вы пианистка, мой старший брат говорил. Я поэтому и гнал коня, боялся опоздать на концерт».

– Ваше высочество, - Юджиния зарделась, - простите, я никак….

– Месье Николя, - великий князь склонился над ее рукой, - и никак иначе, мадемуазель. Иначе я обижусь. Вы же не хотите, - он быстро, почти незаметно, улыбнулся, - чтобы я обижался?

– Нет, - заставила себя ответить Юджиния, - нет, месье Николя.

– Вот и славно, - покровительственно сказал великий князь, - бегите. Я переоденусь и сразу же приду в зал.

Он проводил глазами ее стройные, в кремовом шелке, плечи: «Посмотрим, мадемуазель Эжени, удастся ли вам сделать так, чтобы я действительно не обиделся».

Потом она играла Моцарта. Николай, устроившись на диване, рядом с матерью, любовался рыжими, светящимися в лучах полуденного солнца волосами девушки.

Он искоса взглянул на старшего брата. Император сидел, закрыв глаза, длинные, темные ресницы дрожали. Николай увидел, как он незаметно, нежно касается руки жены.

– Детей у них уже не будет, - подумал великий князь, - и, слава Богу. Ей сорок лет, хоть они и помирились, но все равно…., Императором стану я, в этом сомнений нет. Константин дурак, из-за женщины отказаться от права на престол. Я такого не сделаю, никаких морганатических браков. Мадемуазель Эжени останется в России, вот и все. Станет моей любовницей. Она никто, дочь какого-то торговца. Но как она хороша…, - Николай посмотрел в сторону рояля и встретился взглядом с холодными, зелеными глазами.

Маленькая женщина, в платье цвета палых листьев, в бархатном тюрбане, улыбнулась. Когда Юджиния закончила играть, Марта весело объявила: «А теперь, господа, месье Глюк!»

– Это ее мать, - понял Николай. «Смотрит-то как. Словно у Гомера медуза. Поневоле в лед обратишься. Ерунда, ничего она не скажет, и отец этой Эжени тоже. В конце концов, я будущий император, и беру себе все, что захочу».

Раздался звук мягкого, бархатного контральто. Александр закрыл глаза: «Четверть века прошло. Я ее в первый раз увидел там, в Эрмитажном театре. Надо будет письмо оставить, для Николя, чтобы он о ее семье позаботился потом. Это не сейчас, еще не время. Так бы и слушал ее, всегда, до самой смерти моей».

Ее голос наполнял комнату, вырывался в открытые окна. Александр грустно подумал: «Орфей обернулся, когда покидал Аид. А я не буду. Если я решу, то пойду до конца».

Он ощутил, как жена ласково гладит его пальцы. Откинувшись назад, он погрузился в сладкое, без конца и края, блаженство, любуясь все еще прекрасным, величественным лицом Тео.

Император и флигель-адъютант завтракали. Окна кабинета выходили на Неву, было раннее, ясное, летнее утро. Александр отпил кофе: «Рапорт я ваш прочел, Петр Федорович. Похвально, что вы хотите в действующую армию вернуться, однако, - он положил большую, но изящную руку на кожаную папку, - мне великий князь Николай подал проект. Будем ваше инженерное училище расширять и переводить в Михайловский замок. Откроем офицерское отделение, нужны будут преподаватели…»

Петя покраснел: «Мне всего двадцать три года, ваше величество».

– Однако вы успели прослушать курс в Кембридже, - Александр отставил чашку. Указав на шкатулку красного дерева, он разрешил: «Курите, курите».

– Мне брат написал, - Петя затянулся сигарой, - что в Южной Америке, они заворачивают табак в тонкую бумагу. Называется papelate. Они воюют, нет времени на долгие перекуры, а эти самые papelate быстро сгорают.

Он предупредительно чиркнул кресалом. Александр добродушно сказал: «Конечно, всегда интересно послушать о Южной Америке. Однако, вы, поручик, мне сейчас зубы заговариваете. Я справился, у вас уже три публикации, совместно с бароном фон Шиллингом. Электричеством занимаетесь, ищете способ передавать сведения по проводам».

– Это прототип, - смущенно ответил Петя, - мы еще работаем…, Но у нас уже есть способ удаленно подрывать мины…, - он оглянулся и добавил: «Я вам все начерчу…, покажу».

– Идите преподавателем в училище, - велел Александр, - делайте свое дело, а потом продемонстрируйте мне этот…, как он будет называться?

– Телеграф, - улыбнулся Петя и вспомнил, как отец показал ему старый блокнот. На первой странице легким, летящим почерком, было написано: «Миру от Антуана Лавуазье, с благодарностью. Дорогой ученый будущего! Это всего лишь мои размышления о связях элементов, об их месте в той стройной картине природы, что даровал нам Господь. Пользуйся ими для блага и величия науки».

Петя полистал страницы и грустно сказал: «Надо сидеть, разбираться. Но я не химик, я физикой занимаюсь…»

– И я не химик, - отец забрал блокнот. «То есть, с Лавуазье покойным меня не сравнить. Ничего, - он подмигнул Пете, - сыну твоему пригодится. Или внуку. Или еще кому-нибудь».

– И женитесь, - смешливо добавил император, затягиваясь сигарой. «Я раньше вас обвенчался».

Петя все смотрел на темно-синюю, сверкающую Неву, а потом, разозлившись, решил: «Приду к ней, и все скажу. Не по душе, так не по душе. Ничего, не мальчик, справлюсь. Она потом уедет, и я себе этого никогда не прощу».

– У меня месье Кроу был, - будто услышав его, заметил император, - рассказывал о железных дорогах. А вы, поручик, катались на этих самодвижущихся тележках?

– Конечно, ваше величество, - кивнул Петя, - когда в Англии жил. Они сейчас развивают скорость до десяти миль в час, но Майкл…, сэр Кроу, сын месье Кроу, обещает, что доведет ее до тридцати миль. Путь от Петербурга до Царского Села займет полчаса, а до Москвы - меньше суток.

Александр помолчал : «Мы это еще, конечно, будем обсуждать. Вы мне вот еще что скажите, - он подождал, пока Петя нальет ему кофе, - вы, когда во время войны партизанили, вам там, - он махнул рукой на запад, - евреи помогали?»

– Он их никогда «жидами» не называет, - вспомнил Петя. «Великий князь - да, я много раз от него это слышал, а император - всегда «евреями».

– Да, - Петя поднял голубые глаза. Александр, внезапно, горько подумал: «Хотел бы я, чтобы у меня такой сын был. Что уж теперь…, Ничего, Николя позаботится и о ней, и о семье, он мальчик славный. Немного косный, конечно, это он в papa такой. Я бабушкиного воспитания, все же она ценила науку, искусство, и я тоже. Но доверять Николя можно, он никогда не пойдет против моей воли».

– Они все, - горячо сказал Петя, - все поддерживали ваше величество. Никто на сторону Наполеона не перешел. Я вам рассказывал, они отряды наши провизией снабжали, раненых лечили, меня самого выходили, а я ведь незнакомый человек им был.

Он никогда, никому не говорил о мельнице в глуши леса и женщине с девочкой, что жили там. Отец, еще после Ватерлоо, коротко сказал ему: «Чем меньше об этом знает людей, тем лучше. Хана пусть себе спокойно воспитывает дочь, незачем ей во все эти дрязги влезать». Императору Петя рассказал только о том, как он отлеживался в Любавичах, под крылом реба Довбера.

О том, что его покойный дядя был евреем, Петя тоже умалчивал. «Рав Судаков и рав Судаков, - как-то, угрюмо, вздохнул отец. «Ты не забывай, поручика Возницына за подобное меньше ста лет назад здесь, в Санкт-Петербурге, сожгли, при Анне императрице. А сейчас ссылка и каторга за такое полагается».

– А в Англии?
– внезапно заинтересовался Петя. «Или во Франции?»

Отец расхохотался. «В Англии свобода вероисповедания, и во Франции, благодаря Наполеону, тоже. Тетю Джо, жену дяди Иосифа покойного, никто никуда не ссылал. На Святую Елену, - отец улыбнулся, - но она сама туда поехала, там ее сын, семья…, И его светлость теперь там живет, они с братом встретились».