Чтение онлайн

– Человек есть, - ответил еще совсем юный, восторженный голос, - у нас, в штате Нью-Йорк, в Пальмире. Пророк Господа нашего, Иисуса Христа. Зовут его Джозеф Смит. К нему ангел явился, и открыл ему, что есть тайное Писание, на золотых листах, сокрытое глубоко в земле. После падения Первого Храма Господь вывел людей сюда, в Америку. Пророк Смит переводит эти благие вести на английский язык, чтобы мы все смогли их прочесть.

– Получается, - кто-то хмыкнул, - белые люди здесь первыми были? Еще до всяких индейцев? Мне такое учение по душе.

– У вас в штате Нью-Йорк, - скептически отозвался первый солдат, - каких сумасшедших только нет. Взять хотя бы матушку Анну Ли и ее паству. Они на молитве, трясутся и по кругу скачут. И этот Смит такой же тронутый, - он зевнул и строго сказал: «Кофейник с костра снимите, тоже крышка скачет».

Все расхохотались. Давид услышал какой-то стук. «Это я, - понял он, - у меня зубы стучат. Господи, какой мороз».

Он открыл глаза и увидел перед собой бесконечное, белое пространство, по которому полз человек. Вокруг его пояса была обмотана веревка. Человек тащил за собой сани, на которых лежало что-то темное. Блеснуло тусклое золото, и Давид вспомнил: «Это шпага Ворона, мне Дебора о ней рассказывала. Она в Англии, Тони ее туда увезла». Человек поднял голову. Светло-голубые, прозрачные глаза припухли от слез. Давид заметил темную прядь волос, что выбилась из-под мехового капюшона.

– Она на маму похожа, - улыбнулся Давид. «Ах, мама, мама…, Понятно, что вы с дядей Джоном не так просто в море вышли. Я бы, наверное, не смог, побоялся Да и нельзя так. Господь один решает, сколько нам жить, и когда умирать. Жаль только, что с Элишевой я так и не увиделся, а теперь и ее нет».

– Не могу больше, - услышал он слабый голос. «Не могу».

– Дай руку, - велел Давид и еще успел подумать: «Почему я ее касаюсь? Это не врачебный осмотр, а по-другому мне трогать женщин нельзя. Кроме семьи. Значит, она семья, как же иначе?»

Его пальцы натолкнулись на чью-то ладонь, и он отдернул руку: «Какая холодная. Нет, это я весь горю».

– Давид, - услышал он знакомый голос, - Давид, у тебя жар, сильный.

Жена чиркнула кресалом и зажгла свечу. Он плотнее закутался в одеяло: «Простыл, вот и все. Надо было мне одному переночевать, но ведь я так соскучился…, - Давид попытался улыбнуться. Присев, почувствовав тошноту, что подкатывала к горлу, он постарался встать.

– Не двигайся, - спокойно сказала Дебора. Жена накинула шелковый халат и принесла таз из умывальной. Его вырвало и Давид, тяжело задышал: «Это лихорадка…, так бывает, ты знаешь».

Дебора молчала, рассматривая его руку. Она вспомнила, как еще подростком поехала с матерью принимать роды в индейское стойбище. На отшибе, почти в лесу, стоял маленький вигвам. Индейцы пришли на озеро с запада. Мать, увидев костры, что окружали вигвам, спросила у местной знахарки: «Пятнистая болезнь?»

Та только кивнула и тяжело вздохнула.

– Она не заразна, - Дебора, глядела на красные пятна, что покрывали ладонь мужа. «Но все равно его надо отправить в госпиталь, и быстро. Господи, - она сжала зубы, - это же не лечится…»

Давида опять вырвало, и он простонал: «Больно…, Живот болит…Дебора, может быть, я съел что-то?»

Она намочила полотенце. Ласково вытерев его лицо, жена шепнула: «Я сейчас. Держи таз». Дебора вышла в коридор и прислушалась. Дом спал. Она постучала в комнату матери. Та, мгновенно, будто ожидая этого, открыла дверь. Каштановые, с проседью волосы, прикрытые шелковым чепцом, спускались на спину. Трещал фитиль свечи. Мирьям, обеспокоенно, спросила: «Давид? У него жар усилился?»

– Это пятнистая болезнь, - обреченно сказала Дебора. Мать, встряхнув ее, жестко ответила: «Ты не знаешь! Может быть, это просто корь, может быть, Давид ей не болел, в детстве…»

– Болел, - Дебора сглотнула слезы, - и при кори сыпь выступает сначала на лице, мама. А у него на руках, на ладонях…, И его рвет. Мама…- она уткнулась лицом куда-то в мягкую, уютную грудь. От матери пахло травами.

– Буди тетю Эстер, - велела та, - пусть поднимает Натана. Надо, чтобы Давида отвезли в госпиталь. Я к нему пойду.

Дебора проводила ее взглядом. Пошатнувшись, схватившись за дверной косяк, женщина прошептала: «Господи, я прошу тебя, прошу, не надо…Шмуэлю всего тринадцать». Она заставила себя выпрямить спину. Уже спускаясь по лестнице, - часы в передней пробили три, - Дебора выдохнула: «Все обойдется, я верю».

Эстер разбудила сына. Отправив его в госпиталь, взяв у Деборы подсвечник, она озабоченно спросила: «Ты уверена, что это не заразно? Здесь мои внуки…»

– Здесь еще наш сын, - Дебора помолчала. «Нет, тетя, мы не знаем, как эта болезнь передается, но индейцы ухаживают за теми, кто ей страдает, и остаются здоровыми».

Мать сидела на кровати. Услышав скрип двери, она обернулась. В спальне пахло рвотой. Мирьям поднялась: «Он уже без сознания, бредит. И горит весь».

Дебора наклонилась над мужем и услышала легкий, почти неслышный шепот: «Только не бросай меня…, Не бросай, Мирьям…»

– Бредит, - горько подумала женщина и поцеловала раскаленный лоб: «Не брошу, милый».

В деревянном коридоре было тихо, пахло жавелевой водой, кровью. Холщовые занавески, отделяющие койки больных, были задернуты. Они сидели на скамье. Шмуэль, взяв Мирьям за руку, вспомнил, как они, с бабушкой Джо, играли в карты на Святой Елене.

– А потом она погибла, - подумал мальчик. «В море, с дедушкой Джоном. И тетю Элишеву убили, и дядю Моше..., А теперь папа..., - он попытался справиться со слезами, и не смог. Всхлипнув, он уткнулся лицом в теплое плечо Мирьям. Она погладила внука по темноволосой голове: «Не надо, милый..., Бывает, что лихорадка спадает, и человек выздоравливает. Я видела индейцев, которые переболели и остались живы. Ты Псалмы почитай, - Мирьям вынула из своего саквояжа маленькую, в потрепанной, кожаной обложке, книгу.

– Как я Элайджу носила, - вздохнула про себя женщина, - так тоже Псалмы читала. Господи, какими молодыми все умерли - Мэри, Элайджа, Антония..., И Давид теперь, ему чуть за сорок. Только бы с внуками моими все хорошо было, прошу тебя. Тед взрослый мальчик, дожить бы до того, как он женится».

Шмуэль шевелил губами. Мирьям, обняла его: «Я сейчас».

Она отодвинула занавеску и увидела дочь. Дебора, в длинном, закрывающем платье фартуке, с платком на голове, стояла напротив главного хирурга армии, доктора Лоуэлла.

– Миссис Кардозо, - услышала Мирьям спокойный голос врача, - при всем к вам уважении, вы акушерка. Вы не разбираетесь в таком, - он повел рукой в сторону кровати. Сыпь превратилась в кровоизлияния, которые покрывали все лицо больного.

– Я знаю об этой лихорадке, слышал, - вздохнул Лоуэлл, - солдаты на территориях ей страдают. Некоторые излечиваются, но она особенно опасна для мужчин старше сорока». Он приложил ладонь ко лбу Давида и пробормотал: «Жар только усиливается».

– Как раз, - Лоуэлл развел руками, - возраст вашего мужа. Мы знаем, что она не передается от человека к человеку, но как она возникает, нам неизвестно.