Чтение онлайн

– Ты меня переживешь, Александр Яковлевич, - Воронцов-Вельяминов наклонился над ним и пожал руку: «Лежи, выздоравливай. Я тебя сюда на спине своей тащил, так что умереть не позволю».

– Его тоже при Бородино в ногу ранило, - комендант застегнул мундир. «Хромает до сих пор. Господи, как их угораздило в такое ввязаться? Мальчишки совсем, сорока еще никому не было. Двое всего женаты - Петр Федорович и Рылеев, остальные холостые. Господи, - он перекрестился, - прости нам прегрешения наши, как же это - мне сына Федора Петровича вешать придется? Но не будешь, же с приказом императора спорить».

Начальник Алексеевского равелина, майор Лилиенанкер, - пожилой, сухощавый, с остатками седых волос на голове, - ждал в передней.

– Опять, - даже не здороваясь, сказал он. «Что хотите, делайте, Александр Яковлевич, а плотники работать отказываются. Говорят - грех это, сам Господь знак посылает».

– Пошли, - Сукин взял со столика в передней свою табакерку, - посмотрим.

– Что там смотреть, - недовольно пробормотал майор, следуя за ним, - в седьмой раз одно и то же.

На зеленой траве кронверка красовалось черное, выжженное пятно, дымились разбросанные, обгорелые бревна. Лилиенанкер долго молчал, а потом сказал: «Кажется мне, Александр Яковлевич, в следующий раз она днем ударит. Не знаю, откуда плотников, теперь брать. Эти расчет получили и по домам пошли. Обещались всем сказать, что Господь казнь проклял, и нашлет молнию на голову того, кто хоть гвоздь здесь вобьет. И так уже, сами знаете, палачей из Финляндии привезли. Искали в столице, да никто не вызвался. Грехи наши..., - пробормотал майор. Сукин вздохнул: «Рапортую его величеству, пусть он решает. Как там заключенные?
– спросил он, указывая на равелин.

– Сидят, - сочно ответил Лилиенанкер, - что им еще делать? Когда с казнью что-то решится, будем осужденных на каторгу в Сибирь отправлять. Еще хорошо, - он взглянул на кронверк, - что плаху теперь ставить не надо. Все, кому голову отрубить были должны, в рудники поедут, навечно. А для гражданской казни много не надо. Грехи..., - опять повторил он.

– Да, - вспомнил Сукин, - ночью будут гражданскую казнь делать, перед повешением. Лишают всех чинов, орденов, дворянства, поместий..., Ладно, - он еще раз взглянул на остатки виселицы, - пошлю курьера в Зимний Дворец.

– А в остальном, - майор осматривал солдат, что строились поодаль, на плацу, - тоже у нас неладно, Александр Яковлевич. Сами знаете, как их с Украины привезли, так каждую неделю кто-нибудь в гарнизоне умирает. В Неве тонут, с крыш срываются…, Или вообще, как тем месяцем, на ровном месте, солдат упал и шею сломал. Читали вы..., - он, нерешительно, взглянул на Сукина. «В архиве. Было уже такое. Как раз полсотни лет тому назад, при коменданте Чернышеве. Только непонятно, кто тогда в Алексеевском равелине содержался, ни одной бумаги я не нашел...»

– И не ищите, - посоветовал ему Сукин. «Раз не нашли, значит не надо, чтобы кто-то их находил, майор. Все, - он поворошил костылем остатки виселицы, - возвращайтесь к служебным обязанностям».

– Грехи наши, - недовольно сказал Лилиенанкер и застыл: «Александр Яковлевич, что это?»

– Гроза, что!
– пробурчал генерал. Над Невой, с запада, неслись почти черные облака, задул резкий, холодный ветер, где-то вдалеке слышались раскаты грома.

– Грехи, - упрямо повторил майор. Сукин взорвался: «Что за суеверия! Это природное явление, книги почитайте, а не только уставы. Все, вы свободны!»

Лилиенанкер ушел. Генерал, ежась под холодным дождем, побрел обратно к дому. Почти у двери он повернулся, и, перекрестившись, поглядел на шпиль собора: «Грехи. Пусть император сам решает, что с этим делать».

В детской было жарко натоплено. Три девочки, - младшая совсем дитя, - возились на толстом, мягком персидском ковре, что закрывал пол. Мальчик, - светловолосый, высокий, в бархатной курточке и штанишках, оторвавшись от французской книги, спросил: «Маменька, а можно окно открыть? Лето же».

– Так дождь за окном, Alexandre, - вздохнула императрица Александра Федоровна, что сидела за вышиванием, в большом, уютном кресле.

– Хорошо, ненадолго, - она кивнула лакею. Взглянув на детей, женщина попыталась унять дрожь в руках.

С того зимнего дня, когда совсем близко гремели пушки, когда она, подойдя к окну, увидела трупы на льду Невы, у императрицы стали трястись пальцы. Она скрывала это, как и то, что у нее иногда дергалась голова. Свекровь, как-то неодобрительно, сказала:

– Ты, Александрин, слишком чувствительная женщина. Это не Германия, а Россия, пора к ней привыкнуть. Впрочем, - Мария Федоровна усмехнулась, - вы сейчас все такие. Это мы революцию во Франции помним. Упаси нас Господь от ее повторения, - пожилая женщина перекрестилась. «Тебя в Тампль посади, как покойную королеву Марию-Антуанетту, да хранит Господь душу мученицы, ты и умрешь, на следующий день. Те люди, - Мария Федоровна вздохнула, - они не чета, вам были, из железа выкованы».

– Я не хочу быть железной, maman, -резко отозвалась Александра, - я женщина. Я имею право быть слабой.

– В России не имеешь, - отрезала свекровь и больше они об этом не говорили.

Императрица сделала стежок и вдохнула свежий, щекочущий ноздри запах дождя: «И ведь не скажешь Nicolas ничего. Он муж, он имеет право получать свое - сколько хочет, и когда хочет. Адини только год, а я опять беременна, - она, невольно, положила руку на живот. «Я ему, правда, не говорила пока, всего третий месяц..., Господи, опять эти муки, - вздохнула Александра Федоровна. «И maman - истинно, у нее не сердце, а камень. Она десять раз рожала, и считает, что все так должны».

– Мама, - раздался рядом испуганный голос наследника престола, - мамочка, что это?

Александра Федоровна подняла голову и похолодела. Посреди детской висел светящийся, мерцающий шар. Пахло чем-то неприятным, девочки заплакали, подбежав к ней. Женщина, неожиданно спокойно, велела: «Няня, уведите детей. Немедленно».

Адини, что сидела на ковре, возясь с куклой, засмеялась. Сказав: «Огонь!», протянув ручку, девочка коснулась шара. Александра Федоровна и не помнила, как подхватила дочь, прижав ее к себе, спрятав от мертвого, холодного света, что залил комнату.

– Не смотри, - приказала себе императрица. Она успела увидеть, как шар, исчезая, коснулся ее платья. Так и, удерживая дочь, женщина потеряла сознание.

Николай зашел в свой кабинет и остановился на пороге. Мать, в траурном, черном платье, с кружевной наколкой на голове, сидела за его столом, читая какое-то письмо. В стекла хлестал дождь, и он подумал: «Какое отвратительное лето, Петр Великий как будто нарочно построил город в самом нездоровом месте. Ищи еще такое - не найдешь». Он целый день провел в Царском Селе, инспектируя гвардию, и, вернувшись, даже не успел зайти к жене. «Надо уже их вешать, - раздраженно напомнил себе Николай, - хватит канитель разводить».