Чтение онлайн

– Спасибо, Петр Федорович, - простучал он в ответ. «Господь да благословит вас». Он вытянулся на койке, - кандалы зазвенели, - и посчитал. «В сентябре ребенок родится. Господи, сделай так, чтобы они счастливы были, Жанна, дети. Убереги их от всякого зла».

Он закрыл глаза и опять увидел их - только сейчас он был рядом, у самой кромки воды. Девочка подняла глаза, - большие, ласковые. Прижавшись щекой к его руке, она тихо сказала: «Мы будем смотреть, как ты уплываешь, папа. Никуда не уйдем». Он наклонился и поцеловал теплый лоб: «Спасибо тебе, доченька». Вокруг не осталось ничего, кроме сияния солнца, жаркого ветра, трепетал парус. Они все провожали его, пока берег не скрылся в туманной дымке, пока он не заснул, все еще продолжая счастливо улыбаться.

Николай запечатал письмо. Подойдя к огромной карте России, взглянув на Забайкалье, он холодно улыбнулся: «Зерентуйский рудник. Отделим Петра Федоровича от всех остальных. Устроим ему, так сказать, личное попечение государя императора. Думаю, до весны он не доживет, вот и славно. И она пусть там же сдохнет, пусть все они сдохнут. Только сначала я ей дам монаршую аудиенцию, - он вернулся к столу и пробежал ровные строки: «Надеясь на христианское милосердие вашего императорского величества, нижайше прошу разрешения разделить судьбу своего мужа, Петра Федоровича Воронцова-Вельяминова».

Он вспомнил строки из своего послания коменданту Зерентуйского рудника: «Я более чем уверен, что каторжник Воронцов-Вельяминов будет злоумышлять на побег, или сношения с другими каторжниками, в Нерчинском заводе, дабы поднять восстание, и попытаться освободить заключенных. В случае раскрытия подобных его замыслов, или подозрения на оные я даю вам свое монаршее разрешения к применению любого наказания, впрочем, подразумевая, что оно будет публичным, имеющим воспитательный характер для других узников».

Николай рассмеялся: «Вот и все. Смертной казни в империи больше не будет. А что Петр Федорович умрет, на то Божья воля, мои руки его кровью не будут запятнаны».

В дверь поскреблись. Николай, присев на угол стола, разрешил: «Входи, Александр Христофорович. Готов экипаж?
– император кивнул на белую, нежную ночь за окном. Шпиль собора золотился в розоватом сиянии незаходящего солнца. Он давно рассмотрел виселицу в подзорную трубу и остался доволен - выстроена она была на славу.

– Готов, - Бенкендорф кивнул. «Ваше величество, касательно письма от британского императора...»

Георг прислал ноту, в которой он ручался за супругов Кроу: «Мой дорогой царственный брат, сэр Майкл Кроу, наш выдающийся инженер, сын мистера Питера Кроу, готов в любое назначенное вами время приехать в Санкт-Петербург за своими родителями. Я уверяю вас, что участие их зятя в заговоре против вашего императорского величества - всего лишь досадное недоразумение, не имеющее никакого отношения к делам торгового дома «Клюге и Кроу».

– Досадное недоразумение, - желчно повторил Николай. «Что с этой мадам де Лу? Исчезла?»

Бенкендорф только вздохнул.

– Подготовь тайное распоряжение, - велел ему император, - о запрете на въезд в Россию для всей этой семьи. Кроу, де Лу, - для всех. Навсегда. Этот сэр Майкл пусть появится здесь, с ним и его родителями мы покончим без особого шума.

Николай прошелся по кабинету, поигрывая серебряным ножом для разрезания бумаг: «Пусть собирается, мы будем рады его видеть, - он мгновенно, хищно улыбнулся. «С тем делом, - император поднял бровь и со значением посмотрел на Бенкендорфа, - все устроено?

Бенкендорф вспомнил, как, услышав приказ императора, кивнув, он вышел из дворца и приказал кучеру остановиться у первой церкви, что попалась по дороге. Пахло ладаном, свечами, было тихо. Вечерня еще не начиналась. Бенкендорф опустился на колени перед образом Иисуса и горько сказал: «Господи, прости меня за то, что я это сделаю. Но я не могу, не могу отказаться, это распоряжение монарха..., - он тогда заплакал, - тихо, горестно, - и еще долго стоял, уронив голову в ладони.

– Все, ваше величество, - Бенкендорф спрятал глаза. Николай все смотрел на него - тяжело, выжидающе. «Хвалю, Александр Христофорович, - наконец, потрепал его по плечу император, - молодец, что забыл о всяких там сантиментах». Он взглянул на большие часы: «Поехали, я хочу на гражданскую казнь успеть».

Караул был построен на кронверке, уже горели костры. Петя взглянул на виселицу: «Возки за ней стоят. Решили, что не след нас оставлять на казнь смотреть. Боятся, наверное, что мы захотим товарищей своих освободить». Им уже зачитали приговор. Петя, найдя глазами князя Трубецкого и Никиту Муравьева, подошел к ним. Они все были в мундирах, с орденами, и Никита вдруг сказал: «Помните, мы с вами по Парижу гуляли, десять лет назад? Кто бы мог подумать, что все так сложится?».

– Ничего, - усмехнулся Петя, - ничего, Никита, еще посмотрим, как оно там, - Петя махнул рукой на восток, - устроится. Евгения Петровна моя надеется, что император ей разрешит за мной поехать.

– Если ей позволит, - вздохнул Трубецкой, - то и всем остальным, наверное, тоже. А Степа твой, Петр Федорович?
– озабоченно спросил князь. «С родителями твоими останется?»

– Родители мои тоже в Сибирь собираются, - ответил Петя, - сами знаете, мой отец с ней не понаслышке знаком. Ничего, проживем, - он услышал барабанную дробь. Командующий казнью, генерал-губернатор Санкт-Петербурга, Голенищев-Кутузов крикнул: «На колени!»

– Сколько людей, - понял Петя, исподтишка оглядывая толпу. «Войска, генералы, представители от посольств. Еще и экипажи, закрытые. Господи, - он внезапно закрыл глаза, - Господи, я прошу тебя, убереги Женечку, Степушку сохрани. Родителей моих, всю семью нашу. Если и страдать кому-то, так мне».

Он вспомнил, как жена там, в тюремной камере, целуя его, шептала ему на ухо, - быстро, прерывисто: «Нам ничего, ничего не надо, милый - только хоть иногда тебя видеть..., Это не страшно, что в избе жить придется, я справлюсь, вынесу, обещаю..., Просто видеть тебя, и все. Может быть, - Юджиния покраснела, - может быть, свидание удастся получить, как сейчас…, Может быть, у нас еще дети будут».

– Полковника гвардейского конно-пионерского эскадрона, - услышал Петя, - Петра Воронцова-Вельяминова - к лишению всех званий, чинов, орденов и дворянства, и ссылке в каторжные работы навечно.

С него сорвали мундир и бросили в огонь, над его головой раздался треск сломанной шпаги. Петя вздохнул: «Степушку никто дворянства не лишает, сабля наша родовая ему достанется. Господи, знал ли я, когда воевал, когда ордена получал, что все так обернется. Хоть Джоанна и Мишель в безопасности». Солдат надел на него полосатый, арестантский халат и подтолкнул: «Пошли!»

У возка суетились жандармы, лежали кандалы, пахло гарью от маленького, переносного, кузнечного стана. Петя понял, что его повезут одного. Гремя кандалами, опустившись на солому, - в углу был брошен старый, дырявый тулуп и стояло деревянное ведро, - он представил себе карту России. «Больше месяца до Иркутска ехать, - хмыкнул Петя, - к осени как раз к Чите доберемся».