Чтение онлайн

Он всегда рассказывал им о своем дне. Давиду было восемь, Мирьям семь. Они оба говорили, что хотят стать врачами. «Ампутация прошла удачно, - закончил Шмуэль, - а потом я писал истории болезни и больше ничего сегодня не случилось».

Темноволосый, темноглазый Давид подпер подбородок кулаком: «Врачу надо не только уметь лечить, папа. Надо быть очень аккуратным».

– Да, - хитро усмехнулась Мирьям. У нее были прозрачные, большие, светло-голубые глаза ее прабабушки. Когда она родилась, Дебора, взяв внучку на руки, ласково покачала младенца: «Она на тетю Джо похожа. Да и на меня, - она ласково коснулась головы новорожденной, - и на маму мою. Красавица, - она присела на кровать и подала девочку Авиталь.

Мирьям вздернула подбородок: «Я очень аккуратная, Давид. Не то, что ты. Папа, - она подергала Шмуэля за рукав рубашки, - а можно, я поеду в Америку. Ты говорил, что бабушка Эстер хочет открыть медицинский колледж, где будут учиться девочки.

– Если бабушка Эстер чего-то хочет, - отозвалась Авиталь, - она этого добивается, милая.

Когда Давид укладывал детей спать, дочь, зевая, свернулась в клубочек: «И кинжал я в Америку возьму, папа. Это ведь мой кинжал, не Давида, - она, было, приподнялась на локте, но Шмуэль поцеловал ее: «Давид спит давно, и тебе пора. Возьмешь, конечно».

Дождь шуршал за ставнями спальни. Авиталь, в кружевной рубашке, сидела, поджав под себя ноги, расчесывая длинные, густые, темные волосы. Шмуэль взял у нее серебряный гребень: «Теперь я. А ты отдыхай»

В ее больших глазах играли искорки огня. Авиталь рассмеялась: «Я тебе не говорила. Когда ты с мамой своей в Иерусалим приехал, после Батавии, все наши девушки в тебя влюбились».

Он приподнял волосы и поцеловал нежную, сладкую шею.

– Я знаю, - усмехнулся Шмуэль, - видел, дорогая моя. А я в тебя влюбился, и сразу пошел к этому вашему раву Коэну, - он все не мог оторваться от нее. Авиталь, повернувшись, взметнув волосами, забрав у него гребень, бросила его на пол. «И что рав Коэн, - поинтересовалась она, медленно снимая с мужа рубашку, - что он тебе сказал?»

– Что ты очень скромная и благочестивая девушка из хорошей семьи, - он развязал кружевные ленты на вороте ее рубашки и зажмурился. Белая кожа играла золотом, как, будто вся она, светилась изнутри.

– Я такая и есть, доктор Кардозо, - подтвердила Авиталь, опускаясь на спину, увлекая его за собой. Потом Шмуэль заснул, положив ей голову на плечо. Женщина лежала, обнимая мужа, вспоминая раннее утро в Иерусалиме. Она вышла, дрожа от холода, из миквы. Мать, вытирая ее, улыбнулась: «Ты счастлива будешь, милая. Только вот..., - она не закончила. Серые глаза, будто подернулись пеленой, и мать заговорила о чем-то другом.

– Все будет хорошо, - твердо сказала себе Авиталь, слыша, как ровно, размеренно бьется сердце мужа. Она заснула и видела хупу, под звездами Иерусалима. Авиталь вспоминала, как отец, в праздничной капоте, в собольей шапке, танцевал перед ней, держа в руке связанные платки. Она слышала пение, и крики «Мазл тов!». Под ногой Шмуэля захрустел бокал. Авиталь, почувствовав прикосновение его крепкой, надежной руки, облегченно выдохнула. Она повернулась на бок и повторила: «Все будет хорошо».

Дождь хлестал по булыжникам Гран-Плас. Потоки воды бежали в канавах, над городом нависло, серое, промозглое небо. Молодой человек в скромном, промокшем насквозь рединготе, миновал пустынную площадь. Не доходя до здания Оперы, он свернул направо. У подъезда висела гравированная табличка: «Поль Мервель, доктор права, член Коллегии Адвокатов Брюсселя». Юноша свернул суконный, потрепанный зонтик, и погладил короткую, каштановую бородку: «Господи, только бы мадам Жанны здесь не было. И дети, детям надо сказать…, И мадемуазель Полине. Нет, пусть месье Поль это сделает, я не могу».

– Воскресенье, - вспомнил юноша, услышав гул колокола, что плыл над городом. «Хоть клерков не встречу. А может, - он все переминался с ноги на ногу, - может, они все у мадам Жанны…, тогда придется к ней идти».

Он постучал молотком в дверь и услышал смешливый голос: «Иду, иду. Дождь вас не остановил, месье Этьенн».

Поль Мервель, в домашней, бархатной куртке, с чашкой кофе в руках, открыл дверь. Он постоял на пороге: «Прости. Ко мне Этьенн должен был приехать, из Льежа, тамошний глава рабочей ассоциации. Заходи, пожалуйста, - он отступил. Юноша, оказавшись в скромно обставленной передней, прислонился к стене.

– Я на перекладных добирался, - отчего-то сказал он, избегая настойчивого взгляда каре-зеленых, обрамленных тонкими морщинами глаз.

– Весь Париж шпиками кишит, на Северном Вокзале наряды полиции. Король бежал в Англию. Временное правительство пока возглавляет Ламартен. Ходят слухи, что он вызовет генерала Кавеньяка из Алжира, даст ему пост военного министра…, - голос юноши угас. Поль, поставив чашку с кофе на камин, встряхнул его за плечи: «Фридрих! Что с Волком? Где он?»

Энгельс вытер лицо рукавом редингота:

– Парижане его освободили из тюрьмы, месье Мервель. Он сразу пошел на баррикады, стал диктатором восстания, а потом…, потом, - юноша помолчал и горько покачал головой: «Шальная пуля, дурацкая, месье Мервель. Он так и умер, со знаменем в руках. На Пер-Лашез чуть ли не двадцать тысяч человек пришло, его похоронили в семейном склепе…, - Энгельс замолчал и Поль подумал: «Мальчики. Три года они отца не видели. С тех пор, как Луи-Филипп его к пожизненному заключению приговорил».

Он почему-то вспомнил, как восемнадцать лет назад Мишель с матерью вернулись из Парижа. Поль остался в Брюсселе, присматривать за четырехлетней Полиной. Мишель, в фуражке с трехцветной кокардой, поднял на руки сестру: «Хоть мы своего и не добились, во Франции пока нет республики, но будет, вот увидишь! И здесь, дядя Поль, - подросток улыбнулся, - в Брюсселе, мы еще покажем, что такое революция».

– А потом, в сентябре, мы с ним вместе на баррикадах были, - подумал Поль. «Здесь, рядом с Оперой. Жанна Полину в деревню отвезла и организовала женские отряды. Она и там, во Франции, воевала на улицах. Бедные мальчишки…, Мать родами умерла, отец то в тюрьме был, то в подполье. Но мы с Жанной их вырастим. Полина тоже скоро из дома уйдет».

– Ты вот что, - Поль усадил Энгельса в кресло у камина, - я сейчас свежего кофе заварю. Налью тебе водки. Она у меня хорошая, из Мон-Сен-Мартена привезли. Успокоишься, а потом пойдем, - он махнул рукой, - домой. Мадам Жанна с русскими товарищами, второй день. И Карл там, они работают над переводом «Манифеста».

Поль открыл дверь в маленькую кухоньку. На стенах были развешаны плакаты: «Товарищи! Требуйте справедливой оплаты труда, создавайте профессиональные союзы!». Ожидая, пока закипит кофейник, он вздохнул: «Восемь лет близнецам. Ничего, поднимем их на ноги. Хотя, они, наверное, дорогой отца пойдут, как и Полина».

Волк женился в перерыве между нидерландской и французской тюрьмами. Он ездил к амьенским ткачам, организовывать забастовку, и привез оттуда в Брюссель товарища Сесиль, скромную, тихую девушку, сироту, что с девяти лет работала прядильщицей. Они сходили в мэрию, и Волк отправился в Лилль, к металлургам. Он увидел близнецов, только когда мальчикам был год, сбежав из тюрьмы.