Чтение онлайн

Сиди сварила кофе с кардамоном. Присев напротив Вероники, золовка рассудительно сказала: «Не надо плакать, милая. Мальчик твой домой возвращается, с женой..., Ты еще внуков увидишь».

Вероника отставила чашку. Потянувшись, она обняла Сидонию.

– Ты меня всего на три года старше, - шепнула Сиди, - мы с Мартином думали, не будет у нас такого счастья. А вот Грегори появился. Может быть, - Сидония замялась, - Питер женится еще...

– Никого не осталось, - внезапно, отчаянно, поняла Вероника: «Все умерли. И Франческо, и Рэйчел, и тетя Мирьям, и тетя Изабелла. И мама, и тетя Марта. Одна я все знаю. И никому не сказать. Только мальчику. Он должен знать, обязан».

Она, внезапно, испугалась:

– А если Пьетро, поняв, что он еврей, на Святую Землю отправится? Может, пусть лучше думает, что он сирота, как я ему написала? Нет, нет, - твердо решила Вероника, - он ди Амальфи. Он по прямой линии от отца Джованни происходит, того, первого. Нельзя скрывать.

Сидония поцеловала седой висок женщины: «Все будет хорошо. Невестка тебе о Японии расскажет..., Я бы осталась, но племянник твой телеграмму прислал. Его в Саутенд вызвали, к Еве. Мы с Мартином в Банбери едем. Полине надо с детьми помочь».

– А что там, в Саутенде?
– Вероника глубоко вздохнула: «И что я жалуюсь? Бедная Ева почти сорок лет сына обнять не могла. Внуков только на фотографиях видит...»

– Кто знает?
– Сидония поднялась и прошлась по чистой, выложенной муранской плиткой, кухне. В полукруглые окна под беленым потолком вливался свет утреннего солнца. Две чугунные плиты блестели, на крючьях были развешаны медные сковородки и кастрюли.

– Будем надеяться, - Сиди вылила в свою чашку остатки кофе, - что консилиум ей разрешит с внуками встретиться. Она говорила, когда мы после Пасхи приезжали, что лучше ей.

– И Мартину лучше, - Сиди вспомнила, что муж, у которого доктор определил подагру, после приезда сына и Грегори, прекратил жаловаться на боли в колене, - он расцвел, как внук у нас появился. Но не скажешь Питеру ничего, а ведь ему одиноко…., Еще бы дети родились..., - Сидония присела рядом с Вероникой и взяла ее за руку: «Помни, милая, что вы долго не виделись, это ничего страшного. Пьетро твой сын, и всегда им будет».

Вероника вытерла глаза и кивнула.

Она еще раз, озабоченно, осмотрела спальню:

– Понравится ли ей? Наримуне-сан, в первый год, никак не мог привыкнуть, что в Европе на полу не спят. Хотя она в Италии жила. Двадцать восемь лет девочке..., И хорошо, она взрослая, разумная. Монахиней была, - Вероника, невольно, усмехнулась.

Она прошла в умывальную и проверила все краны. Женщина дернула за серебряную цепочку и посмотрела, как течет вода.

– Полотенца, - оглядела Вероника изящную, выходящую окном в сад комнату, - мыло, тальк..., Все в порядке.

В спальне она присела на кровать и сжала длинные, все еще в пятнах чернил пальцы.

– Надо будет в Мейденхед переехать, - она крутила платок, - Пьетро написал, что с осени в Кембридже начинает преподавать, языки. Докторат будет защищать. Думала ли я?
– Вероника перекрестилась.

– И если дети родятся, лучше их в деревне растить, - она покачала головой и велела себе:

– Не загадывай. Как будет, так и будет. Мальчик католиком остался, но это ничего страшного. И она крестилась. Эми-сан, - Вероника сидела, думая о невестке.

Она получала письма из Италии, руки сына, но внизу всегда был постскриптум, неуверенным, робким почерком. Невестка извинялась за то, что еще учит английский язык и может делать ошибки. «Надо переехать, - повторила себе Вероника, - тем более, Полина с детьми когда-нибудь в Лондон вернется...»

Племянник много раз ее успокаивал: «Тетя Вероника, живите здесь столько, сколько хотите. Это и ваш дом тоже».

Сестра написала, что зимой хочет приехать в Англию, вместе с Полем, отметить первый день рождения внучки. Вероника отложила конверт: «У Джоанны четверо внуков, правнук родился, а я..., -она ответила, что будет рада видеть и Джоанну и Поля.

– Хватит, - смешливо подумала Вероника, - седьмой десяток месье Мервелю. Для чего ему в гостинице жить? Поедем в Мейденхед. Там светского общества нет, некому сплетничать.

Она прислушалась и вздрогнула. Внизу стучали. Вероника огладила шелковое платья, цвета голубиного крыла. Женщина взглянула в большое, венецианское зеркало. Седые локоны были тщательно завиты и уложены. Вероника до сих пор выступала в Клубе Искусств, получала приглашения на литературные чтения и ездила во дворец. Королева Виктория любила ее книги. «Напишу о Японии, - Вероника спустилась по дубовой, укрытой персидским ковром лестнице, - и уйду в отставку. Двадцать пять томов, четыре пьесы..., Я, конечно, не мистер Диккенс, не мистер Троллоп, не месье Тургенев, - Джоанна прислала Веронике свой перевод «Отцов и детей», - но все равно, и такие книги, как мои, нужны..., - Вероника выдохнула и распахнула дверь.

Сын стоял сзади, но Вероника сначала увидела невестку и ахнула:

– Милая! Что вы, не надо..., - женщина бросилась поднимать девушку с колен. Зашуршал темно-красный шелк платья. Эми низко склонила изящную голову в дорожном капоре:

– Вероника-сан, нижайше прошу прощения..., - Пьетро оглянулся и заметил, что прохожие на Ганновер-сквер остановились. Зеваки с интересом рассматривали ступени особняка.

– Так положено, - упрямо сказала жена еще в кебе, - и никак иначе. Когда невестка приходит в дом свекрови, она ползет на коленях через порог и ждет разрешения подняться. А потом свекровь отдает ей лопатку для риса, и..., - Эми замолчала.

– И что?
– поинтересовался Пьетро, выглядывая в окошечко. Они въезжали на Ганновер-сквер.

– И невестка после этого ухаживает за родителями мужа до самой их смерти, - обреченно закончила Эми: «Даже в таких семьях, как моя, - девушка покраснела, - это принято. Есть слуги, конечно, но все равно, невестка кланяется свекрови, и первой с ней не заговаривает, никогда».

Она была высокая, вровень Веронике, стройная. Женщина, все-таки подняв ее, обнимая девушку, всхлипнула:

– Что вы, что вы..., Я рада, так рада..., Проходите, пожалуйста, - спохватилась Вероника и подтолкнула невестку к двери.

Сын стоял на ступенях, и Вероника поняла:

– Седина у него. Мальчик мой, мой Пьетро, Господи, как мне Тебя благодарить..., - она раскрыла объятья. Пьетро сделал к ней шаг. Это была мама, такая же, как он ее помнил. У нее были мягкие, в пятнах от чернил руки, пахло от нее ландышевыми каплями. Мама гладила его по голове, а он все шептал: «Прости меня, прости, пожалуйста...»

– Завтрак, - спохватилась Вероника, - вы рано встали. А потом отдохнете.

Она прикоснулась к щеке сына. Пьетро вспомнил: «И сказал Израиль Иосифу, умру я теперь, увидев лицо твое, ибо ты еще жив». Пьетро поднес ее руку к губам: «Мы теперь дома, мамочка, и больше никогда тебя не оставим».