Чтение онлайн

– Разумно, - кисло пробормотал Волков, - когда люди видят деньги и власть, о разуме можно забыть. Нельзя больше рисковать, тем более я теперь такой…, - он, со вздохом, посмотрел на трость черного дерева, с ручкой слоновой кости. Дочь поставила его на ноги, да и удар был слабым. Однако Григорий Никифорович распустил слухи о своей немощности и скорой смерти. Москва зашевелилась, оживились люди в других городах. Григорий Никифорович, с большим удовольствием, избавился от многих своих, как оказалось, ложных, друзей.

– Никому нельзя доверять, - угрюмо сказал он дочери, растирая правую ногу, - ни одному человеку, -он сжал сильную руку в кулак. Любовь Григорьевна, наклонившись, поцеловала его в лоб: «Я знаю, батюшка. И всегда буду это помнить».

Дочь Григорий Никифорович воспитывал на новый лад. У нее была наставница, из тайных монахинь. Однако Волков связался с коллегами из Варшавы. Он выписал для Любушки доверенного учителя языков и математики. В женскую гимназию, дочь отдавать было нельзя, не только потому, что они все содержались никонианами. Волковы, по бумагам, были купцами третьей гильдии. Такие люди учили дочерей дома, Евангелию, Псалтырю, вышиванию и домашним обязанностям.

У Любови Григорьевны была светлая голова. Учитель, пан Ежи, за десять лет, получил от Волкова столько денег, что мог бы купить себе Вавельский замок. Уезжая домой, он предложил: «Может быть, пан Григорий, в университет пани Любовь отправите? В Швейцарию, в Англию…, Она математиком станет, способности у нее отменные».

Однако дочь нужна была Григорию Никифоровичу в Москве. Люба отмахнулась:

– Книги я и здесь могу читать, батюшка. Я тебя никогда не брошу, - она прижалась щекой к плечу отца.

Григорий Никифорович отрезал кусок от свежего калача, и намазал на него паюсную икру: «Продолжаем, Феденька».

Крики человека стали совсем, пронзительными. Тяжело, неприятно запахло горящим мясом. Григорий Никифорович прожевал, вытерев губы шелковой салфеткой. Он поднялся, подволакивая ногу. В углу горели факелы, на влажный пол капала смола. Двое мощных мужиков, в рубашках, с засученными рукавами, почтительно отошли от деревянного, крепкого стола. Григорий Никифорович принял войлочную рукавицу и приподнял раскаленный утюг, стоявший на спине человека. Он плакал, хватая ртом воздух.

– Я тебя отведу посмотреть, - свистящим шепотом сказал Григорий Никифорович, - у нас одно интересное местечко есть. Богачи хорошо за девочек платят, маленьких. Твоей Еленушке, старшенькой, восемь лет ей? Я помню, восемь. А Павлуше пять. Ему тоже применение найдем, -Волков, с размаха, припечатал утюг к обугленному, дымящемуся ожогу. Человек забился в веревках:

– Не надо, нет, нет, пожалуйста…, я все, все сделаю…, - Волков отдал рукавицу подручному:

– Я скоро вернусь. Подумай, любезный друг, что у тебя еще есть. Поройся, так сказать, - он рассмеялся в бороду, - в памяти. Мы тебя приведем в порядок, и отправимся к стряпчему, составлять документы о покупке твоих предприятий и земельных участков. Твои долги надо выплачивать, - он стоял, глядя в заплаканное, искаженное болью лицо человека, - мне тебя, - Григорий Никифорович поискал слово, -под опеку передали.

Он взял старомодного кроя кафтан: «Пусть отдохнет».

Любу Григорий Никифорович нашел наверху, в кабинете. Снаружи это крыло было заброшенным, как и весь дом, однако комнаты обставили хорошей мебелью. Волков держал здесь телеграфный аппарат, для быстрой связи с другими городами. Дочь рассказала ему о новом приспособлении Белла. Любовь Григорьевна следила за техникой и читала газеты. Волков хмыкнул:

– Полверсты не расстояние, но я уверен, когда-нибудь мы сможем говорить в трубку и со столицей, и с Варшавой.

Волкова устроила здесь и гардеробную с ванной. Любовь Григорьевна одевалась в русском стиле только в Рогожской слободе. На деловые встречи она ездила в парижских платьях с турнюром, в шляпах, с перьями страуса.

Женщина надевала шляпу перед зеркалом, когда сзади раздались шаги отца. Он погладил седую бороду:

– Наш гость, Любушка, почти готов подписывать купчую. Когда вернешься, проверь еще раз его счетные книги. Поедем с ним к стряпчему, - дочь взглянула на золотой хронометр:

– Это ненадолго, батюшка. Осмотр, у врача, как обычно, - красивые губы чуть искривились.

Григорий Никифорович обвел взглядом дубовый стол, серебряный письменный прибор, новинку, пишущую машину Ремингтона, со сделанной на заказ русской клавиатурой. Волков, невольно, вздохнул:

– Дело кому-то надо передавать…, - он коснулся красивой руки дочери:

– Любушка…, Надо внука, милая. Тебе тридцать, не девочка, - Любовь Григорьевна поставила на место хрустальный флакон с французскими духами:

– Будет, батюшка. Сейчас нужное время, - спокойно сказала дочь, - мы с тобой выберем подходящего человека. Об остальном, - Волкова взяла бархатный ридикюль, - я сама позабочусь. Я тебе фруктов привезу, - пообещала дочь, - заеду в магазины по дороге. Ты устал, с ним…, - женщина указала куда-то вниз.

– И пообедаем вместе, - она улыбнулась, Григорий Никифорович перекрестил Любу . Он долго стоял, опираясь на трость, вдыхая аромат тонкий, свежий аромат лаванды, думая о будущем внуке.

Утренний экспресс из столицы в Москву подходил к станции Клин. В женском вагоне первого класса пахло пудрой, мылом и ароматической эссенцией. По узкому, выстланному ковром коридору, шмыгали горничные. Они ездили в отделениях для простонародья, где не было бархатных, уютных диванчиков и шелковых простыней. В тех вагонах люди спали сидя, на деревянных полках. Визгливо лаяли собачки, где-то хныкал ребенок.

Дама, направлявшаяся в Москву, с детьми, жена присяжного поверенного, исподтишка изучала лицо соседки по отделению. Она представилась мадемуазель Константиновой. Девушка сказала, что изучает музыку в консерватории. Она собиралась в Клин, в надежде добиться встречи с композитором Чайковским. Маэстро проводил лето в местном имении.

– Он мой кумир, сударыня, - воскликнула девушка, - я мечтаю, чтобы Петр Ильич меня прослушал.

Жена поверенного вспомнила иллюстрацию в «Ниве», статую итальянского скульптора Кановы. Моделью послужила сестра Наполеона, мадам Полина Бонапарт. Дама вздохнула: «Одно лицо. Красавица, ничего не скажешь».

Мадемуазель Константинова оделась скромно, в шелковое платье цвета голубиного крыла. Черные, тяжелые волосы, девушки прикрывала хорошенькая шляпка, по новой моде, с узкими полями. Дорожное, летнее пальто было отделано полоской кружев. На шее блестел маленький крестик и золотой медальон. Она попеременно просматривала какие-то ноты и читала весенний номер «Отечественных записок». Глаза у музыкантши были большие, дымно-серые, в темных ресницах, лицо, невинное, наивное. Жена присяжного поверенного, вспомнила, как и она, в девицах, лелеяла мечту стать артисткой. Дама растрогалась и пожелала мадемуазель Константиновой удачи.