Чтение онлайн

– Мамочка, - Грегори поцеловал ее в бронзовый висок, - Джейн учиться надо. Мы вернемся, и вообще…, - он повел рукой, - здесь ты, тетя Полина….

Марта, было, хотела сказать:

– Тетя Полина может в Святую Землю уехать.

Однако она прикусила язык:

– Не надо. Она еще Аарону не написала. И у нее свекровь здесь, сын…, Посмотрим, как все сложится.

Марта взяла смуглую ладонь Грегори: «Поселитесь где-нибудь в Сент-Джонс-Вуде, и будете приходить на воскресные обеды».

– Домой бы вернуться, быстрее, - Марта отдала служителю билет, и достала из саквояжа томик Достоевского.

– Дети на каникулах. Дядя Мартин их в Ньюкасл повез. Я бы тоже взяла отпуск на несколько дней, и к ним поехала. Походили бы под парусом, поплавали с Люси…, А вместо этого, - Марта, внезапно, разозлилась, - я здесь, и неизвестно когда из России выберусь. Но нельзя такое прощать, - твердо сказала она себе, - нельзя. Они на семью руку подняли. Надо их наказать, обоих, - Марта, подходя к площади, заметила, что ближайшие улицы оцепили полицейские.

– Конечно, - она приподнялась на цыпочках, - здесь двадцать тысяч человек, а то и больше.

К расчищенной площадке перед памятником подъезжали кареты. Марта улыбнулась: «Федор Михайлович. Он постарел, но лучше выглядит, чем в Баден-Бадене». Марта знала, что Достоевский женился, и у него появились дети. В Лондоне она всегда читала русские газеты и журналы. Отдельный шкаф в библиотеке отвели под тома Пушкина, Достоевского, Тургенева и Толстого. Перед отъездом в Россию, Марта, внимательно изучила все материалы о расколе. Она долго, с карандашом в руках, сидела над романом нижегородского чиновника Мельникова.

– Монастыри, - Марта смотрела, как Федор Михайлович поднимается на помост, - мне очень на руку. Никто меня искать не будет, а я дальше, в Санкт-Петербург, отправлюсь. Ушла по обету на богомолье, и ушла.

Толпа стихла. Сначала выступали чиновники, кто-то говорил о народных деньгах, собранных на памятник. Марта подумала:

– И наш вклад здесь есть. Петя русский, православный, и всегда им останется. Может быть, невестка у меня из России появится…, - холст, закрывавший памятник, сдернули. Толпа восторженно зашумела, послышались аплодисменты. Марта полюбовалась Пушкиным. Он стоял, задумавшись, немного опустив голову, глядя на Москву.

– Как много людей здесь, - поняла женщина, - любят его в России. Он такой был один, Пушкин, -Марта, невольно отерла глаза. Снизу раздались крики: «Достоевский! Пусть говорит Федор Михайлович!»

У него, с утра, отчаянно болела голова. Он боялся, что случится припадок, как раз на публике. Достоевский плохо спал, и накричал на жену, когда она принесла ему кофе. Он, правда, потом извинялся, целовал ей руку. Анна Григорьевна его простила, она всегда прощала, но, все равно, он приехал на площадь с тяжелым сердцем. Речь, с которой он должен был выступать на заседании Общества Любителей Словесности, была готова, но для открытия памятника она не годилась. Здесь невозможно было говорить долго. В карете, он закурил и рассеянно посмотрел в окно. Достоевский все, мучительно, думал, как ему сократить речь. Ничего не получалось. Он, поднимаясь на помост, невольно перекрестился, увидев декабрьский, серый день и столбы на Семеновском плацу.

– Мог ли я подумать, тогда…, - он обвел глазами замолкшую толпу, - смерти ожидая…, Или на каторге, или проигравшись дотла, мог ли я подумать…, - он замер, не веря своим глазам. Она стояла внизу, на местах для публики с билетами, маленькая, хрупкая, в скромном, траурном платье. Из-под черного капора выбилась прядь бронзовых волос. Большие, зеленые, прозрачные глаза взглянули на Достоевского. Он все не мог поверить. Он вспоминал огромное, ночное небо, над степью, блеск звезд и ее тихий голос:

– А что мы не свидимся, Федор Михайлович, этого ни вы, ни я знать не можем.

Он шепнул, одними губами: «Марфа, услышав, что идет Иисус, пошла навстречу Ему».

– Правильно, - понял Достоевский, - она отозвалась Иисусу. Она была первой, кто принял Его: «Господи! я верую, что Ты Христос, Сын Божий, грядущий в мир». Это она сказала, Марфа. Она отозвалась…

Все оказалось просто. Он говорил, глядя в ее глаза, и видел, что Марфа Федоровна улыбается.

– Нет, положительно скажу, не было поэта с такою всемирною отзывчивостью, как Пушкин. Не в одной только отзывчивости тут дело, а в изумляющей глубине ее, а в перевоплощении своего духа в дух чужих народов, перевоплощении почти совершенном, а потому и чудесном, потому что нигде ни в каком поэте целого мира такого явления не повторилось. Это только у Пушкина, и в этом смысле, повторяю, он явление невиданное и неслыханное, а по-нашему, и пророческое…, - Достоевский выдохнул. Толпа аплодировала, раздались крики: «Это вы, Федор Михайлович, вы пророк!». Он почувствовал, что краснеет, поклонился и отступил. Он, краем уха, услышал совсем не изменившийся, нежный, как у птицы, голос:

– Я знала Федора Михайловича в Сибири. Пропустите, меня, пожалуйста.

Он махнул служителю, канат подняли. Достоевский оказался на ступеньках лестницы, рядом с ней. От Марфы Федоровны, все так же пахло жасмином. Достоевский не захотел спрашивать, что она здесь делает. Зеленые глаза блестели: «Спасибо вам большое, Федор Михайлович, низкий поклон, за все». Только сейчас он заметил глубокие, резкие морщины в углах красивого рта, и еще одну, пересекавшую высокий лоб.

– Я овдовела, - вздохнула женщина, - меньше года назад. У меня Петенька, и еще трое детей. Два сына и дочка. И у вас, - она ласково коснулась руки Достоевского, - я знаю, двое деток.

Он вспомнил Сонечку, умершую в Женеве, вспомнил Алешу, мальчик скончался два года назад. Достоевский почувствовал, как Марфа Федоровна вытирает его щеку.

– Счастья вам, Федор Михайлович, - едва слышно проговорила она, - я рада, что мы увиделись.

У нее оказалась с собой та самая книга. На первой странице, карандашом был написан старый шифр. Достоевский вспомнил пыль на улицах Семипалатинска, низкий, широкий Иртыш, музыку Шопена. Он достал из кармана пиджака механическую ручку, женщина попросила:

– Не мне, Федор Михайлович. Петеньке моему. Он всегда эту книгу с собой возит. Ее и Пушкина, - их руки соприкоснулись на переплете и Достоевский вздрогнул. Он, быстро, написал:

– Петру..., - и поднял глаза.

– Петру Степановичу Воронцову-Вельяминову, - одними губами сказала женщина. Достоевский вспомнил:

– Федор Петрович…, У него брат был, инженер. Он погиб на Крымской войне. То есть без вести пропал. Я в Семипалатинске, видел, что тот солдат, рыжий, на него похож, на Федора Петровича…, В Баден-Бадене она мне показала приказ…, - Достоевский поднес руку к виску - в голове зашумело, - приказ Третьего Отделения…, Нет, не может быть такого. Я бросил бумагу в огонь, и деньги тоже…, Я потом эту сцену в «Идиота» вставил…, - он закончил:

– Петру Степановичу Воронцову-Вельяминову, на добрую память, от автора, - и расписался.

Она держала книгу. Достоевский склонился над ее рукой. Марта ощутила прикосновение его губ и замерла. В двадцати футах от нее, на помосте, стояли зять, и его старший сын. Николай не поворачивался, виден был только каштановый затылок юноши. Федор Петрович смотрел прямо, на Марту, спокойно улыбаясь. Она заставила себя не двигаться и увидела, как зять что-то шепчет человеку в темном пиджаке, рядом с ним.