Чтение онлайн

Коля знал, что мать живет в Париже. Она овдовела, у них были сводные брат и сестра. У матери имелся баронский титул, по ее покойному мужу. Он, внезапно, понял, что забыл, как выглядела мать. Поморщившись, юноша отер слезы с глаз.

– Она нас бросила, - твердо сказал себе Коля, - бросила и забыла. Не думай о ней. Жаль, что я не знаю, кто меня спас, - он вспомнил зеленые глаза: «Добрый самаритянин».

Коля коснулся распятия на шее. Юноша носил старый, восьмиконечный крест. Коля подобрал его в одном из закрытых скитов на Керженце. Рядом с разрушенными избами была могила местного старца. Крестьяне до сих пор ходили туда на поклон. Коля, с другими чиновниками, приехал из Нижнего Новгорода по доносу от местного православного священника. Они осматривали разоренные помещения. Коля, нагнувшись, заметил в щели между половиц простой, медный крестик. Юноша не знал, зачем подобрал его, зачем, вернувшись в город, снял золотой крест и надел потускневший. Ему просто не хотелось оставлять крестик в пустых скитских обителях, с выломанными дверями и забитыми наглухо окнами.

– Надо найти Любовь Григорьевну, - Коля провел рукой по щеке. Он носил небольшую, аккуратную бороду. Коле казалось, что он выглядит слишком молодо. С раскольниками, при бороде, проще было разговаривать.

Он опять почувствовал ее поцелуй: Найти, сказать, что я ее люблю..., Хорошо, что я папе ни в чем не признался, - похвалил себя юноша, - незачем его волновать. У него работы много. Может быть..., -Коля окинул взглядом палату, - может быть, она не откажет. Ничего, что она меня старше, что вдова..., - он, охнув, поднялся. Юноша понял, что его костюм унесли.

Голова отчаянно болела, но Коля сказал себе:

– Здесь недалеко. По Яузе вниз, до Рогожской слободы. Схожу туда и вернусь. Никто ничего не заметит.

Коля забыл, что на нем только холщовая рубашка и штаны, что он босиком. Юноша взял икону и выглянул из палаты. Большой, уходящий вдаль коридор, устланный коричневой плиткой, был пуст. Откуда-то доносилось позвякивание инструментов. Коля быстро, превозмогая боль в затылке, спустился вниз. Юноша прошмыгнул в заднюю дверь. День был теплым, щебетали воробьи. Он зажмурился от яркого солнца.

Ворота двора были открыты. У больничных сараев стояла длинная череда телег, ржали лошади. На Колю никто не обратил внимания. Он порадовался: «Господь мне помогает. У меня икона при себе. Правильно я сделал, что ее взял».

Прохожие на набережной Яузы с удивлением оборачивались, провожая взглядом невысокого юношу, с забинтованной головой, в больничной одежде. Он выставил вперед икону в медном окладе. Бинты растрепались и реяли в воздухе, боль в затылке прошла. Коля улыбался и даже затянул какой-то акафист Богородице. Он шел все быстрее, почти бежал. Сзади раздался свист, грубый голос крикнул: «Стой немедленно!». Коля вспомнил: «Иисус ходил по воде. Я тоже смогу, обязательно. Господь со мной и я не убоюсь».

К нему бежал полицейский, кто-то кричал: «Держите его!». Коля вскарабкался на чугунные перила набережной. Он вытянул вперед руки, не выпуская иконы. Юноша шагнул вниз и успел выдохнуть. Вода была прохладной, ласковой, как руки матери.

В парикмахерской Агапова, в Газетном переулке, у церкви Успения Богоматери, стоял легкий аромат флердоранжа. Мальчики, в холщовых фартуках, резво орудовали большими метлами, убирая с мраморного пола черные, каштановые, белокурые локоны. Зал разделили деревянными перегородками на кабинки, закрытые бархатными занавесями.

– Косы французские, мадам, - почтительно сказал мэтр, держа на весу сооружение из вьющихся волос, - они лучше принимают окраску.

Маленькая, хрупкая дама, сидящая в кресле, оценивающе склонила голову. Ее собственные, бронзовые волосы, Агапов подстриг и ловко собрал в косу, закрепив узел медными шпильками. Дама говорила на отменном французском языке. Агапов развел в фарфоровом тазу флорентийское мыло. Дама призналась, что овдовела. Она носила изящное, траурное платье. Женщина приехала в Москву из Парижа, наниматься в гувернантки.

– Представляете, - дама прижала красивую руку куда-то к шее, - я поступила к вдовцу. Его единственная дочь, Надин, - парижанка, ласково улыбнулась, - прекрасная, способная девочка...

Дама сообщила, что вдовцу едва за пятьдеся. Будучи в расцвете сил, он стал оказывать знаки внимания француженке. Дама, однако, беспокоилась. Она видела фотографические карточки первой жены вдовца. Женщина была темноволосой. Сам господин, имени его дама, разумеется, не сказала, несколько раз упоминал, что предпочитает брюнеток.

– Не извольте волноваться, мадам, - весело сказал парикмахер,- вы пришли по адресу. У нас лучший в Москве выбор трансформатионов. Ваши волосы, - он, мягко, перебрал пряди, - придется укоротить, но совсем немного.

Агапов обеими руками, аккуратно, пристроил трансформатион на голову женщины:

– Правильно я цвет выбрал, - похвалил себя парикмахер:

– Черные волосы, с ее глазами, с белой кожей, казались бы очень грубыми. Черный цвет старит. Даме, за которой ухаживают, это ни к чему.

Парик был каштановый. Агапов, удовлетворенно, заметил: «Ваша глаза засияли, мадам».

Глаза у Марты, действительно, сияли. В тепле парикмахерской, освещенной заходящим, нежным, золотистым солнцем, она позволила себе выдохнуть. Женщина, пробежав узкими переулками, добралась с Тверского бульвара до Патриаршего пруда. Марта быстро собрала вещи, и переоделась. Она спрятала в подкладку бедняцкого, короткого салопа, револьвер и деньги, и оставила записку хозяйке. Она отказывалась от комнаты, ссылаясь на неприятности в семье.

– Неприятности, - Марта сидела в конке, устроив саквояж на коленях, - если не сказать больше.

На вокзалах появляться было нельзя. Марта хорошо знала, что собирается делать зять.

– Он перекроет город, - Марта вышла у Шереметевской больницы и направилась на север, по Мещанской улице, к Троицкой заставе, - как в Лондоне.

Отсюда отходили дилижансы с богомольцами, в Троице-Сергиеву лавру. Простой наряд Марты ни у кого не вызвал удивления. В конторе она сдала на хранение саквояж, заплатив за неделю вперед. Женщина пошла в простонародные бани, в глубине Мещанских улиц. В них Марта провела время до вечера, парясь и распивая чай. Здесь можно было не опасаться жандармов. Она не хотела рисковать, появляясь на улице днем. Марта была уверена, что ее приметы появились у каждого московского полицейского. Еще она знала, что Хитров рынок будут прочесывать в первую очередь, но Марта все равно отправилась туда, после темноты.

– И правильно сделала, - кисло подумала она, расплачиваясь с мэтром, подхватывая свой бархатный ридикюль. Внутри лежал пистолет.

Марта, в подворотне, быстро ощупала голову юноши. Затылок был цел.

– Сотрясение мозга, - Марта забрала у него хронометр и ключи, - ничего страшного. Мне надо подождать, проследить за ним…, за Максом. Почему Макс его ударил?
– Марта прикрыла Колю тряпьем, валявшимся по соседству. Она осталась в подворотне, глядя на двери трактира Можейко. Волк появился через полчаса, с двумя мужчинами постарше и помладше. Они распрощались, пожав друг другу руки. Марта замерла. Юноша, в приличном костюме, как две капли воды напоминал зятя в молодости.