Чтение онлайн

– На крови, - вспомнил Константин, - все царствования будут начинаться, и заканчиваться на крови. Папа во время Крымской войны умер..., - он заставил себя не вспоминать искалеченное тело старшего брата и закрыл глаза. Ему надо было понять, как, без подозрений, добраться до Литовского замка, до комнат, что снимали женщины. В окошко виднелась синяя, неспокойная Нева, дул сильный, западный ветер. Константин увидел, что над устьем реки собираются темные, грозовые тучи.

Хорошо обставленные, дорогие комнаты были сняты в кошерном пансионе на, Ново-Петергофском проспекте. За углом, деревянными щитами огородили участок. Говорили, что на деньги барона Гинцбурга здесь будет возводиться хоральная синагога. Они ходили в маленькую, домашнюю молельню. Женская половина отделяли ширмы. Хана иногда, искоса, смотрела на мать. Женщина сидела, склонив голову в дорогой, бархатной шляпе, над молитвенником, шевеля губами. Они ничего не знали, кроме того, что писали в газетах, и что передавал им Константин.

– Если бы бабушка что-то увидела, - горько подумала Хана, - но ведь она молчит..., С тех пор, как мы весточку от него получили, так ничего и не сказала. И она ослепла, совсем..., - серые глаза бабушки были подернуты туманной дымкой. Она целыми днями сидела в бархатном кресле, у окна, глядя на летнее небо столицы. Дочь, по дороге, в Гродно, хотела отвести ее к врачу, но Ханеле повела рукой:

– Оставьте меня, - велела она резко. Дочь с внучкой подчинились. Бабушка не менялась. Никто бы, увидев ее, не подумал, что ей за сто лет.

– И мы такие же, - Хана, на мгновение, коснулась своей гладкой, белой щеки, - но бабушка говорила, что это ненадолго. Как только свершится то, что предначертано, мы сразу постареем. А бабушка умрет, - Хана, с испугом, думала об этом. Она старалась не размышлять о дочери, это было слишком больно. Она предполагала, что Константин, увидев, как она изменится, больше не захочет приезжать на мельницу.

– И не надо, - говорила себе женщина, - только бы маленькую забрать. Только бы дочку мою увидеть. Девочка моя, она страдает, она не в себе..., - Хана, робко взяв бабушку за руку, спросила:

– Неужели нельзя как-то..., - женщина сглотнула, - спасти ее? За окном была нежная, белая ночь, над крышами домов метались чайки. Хана посмотрела на бесстрастное лицо бабушки, на широко открытые, невидящие глаза.

– Это искупление, - коротко сказала Ханеле, - Господь не прощает таких вещей. И мне не простит, - она неожиданно улыбнулась, и Хане стало страшно. Бабушка вытянула руку и указала за окно: «Я здесь родилась, здесь же и..., - он не закончила и опустила белые веки: «Я устала». Хана тихонько вышла. Ханеле, горько, подумала:

– Нельзя ничего говорить. Они не такие, как я. Они не могут..., - на мельнице, когда серая пелена рассеялась, она увидела штыки, пронзающие пол и стены, фонтаны ледяной, обжигающей крови. Ханеле покачала головой:

– Я ошиблась. Нельзя было ей доверять, нельзя было отдавать амулет..., Но, кто, же знал..., - она понимала, что правнучку не спасти. Ханеле сидела, положив на колени руки, двигая длинными, костлявыми пальцами. Она слышала детский плач:

– Я должна это сделать. Господь меня наказывает, за то, что я слишком многое на себя взяла, за то, что я вмешалась..., Но я хотела отомстить за мать. А сейчас она умирает, так же, как мать моя. И похоронят ее, - Ханеле смотрела на пустую, унылую, болотистую равнину, - там, где их зарыли. Без камня, без ничего. Никто не знает, где они лежат, и не узнает, никогда.

Она спрашивала мать об этом. Женщина плыла в серой дымке:

– Делай, как велит тебе сердце, милая. Я отомщена, а остальное..., - мать пропадала, и Ханеле вспоминала:

– Когда он умирал, я ему девочку показала. Но ведь если я..., - она не хотела даже думать о таком, измученно закрывая глаза. Она, все равно, видела широкую, усаженную липами улицу, вдыхала сладкий, кружащий голову аромат. Колыхались огромные, черно-красные флаги, девочка с бронзовыми волосами стояла, на углу, растерянно озираясь. Высокая, черноволосая женщина заходила в кованые ворота особняка. Она обернулась и помахала. Ханеле заметила ее серые глаза, а потом все покрылось пеленой.

– Если бы я не отдавала амулет, - вздохнула Ханеле, - он бы им пригодился, а так..., - она сглотнула: «Надо это сделать. Но тогда она не родится..., - она слышала свист пуль в маленькой, подвальной комнате. Она видела мальчика, в матроске, лежащего на полу, с разнесенной выстрелами головой, видела темноволосого человека в кожаной куртке. Он взглянул в дуло пистолета:

– Вот и все. Молодец, - он потрепал по плечу юношу, что стоял рядом:

– Болтать о таком, конечно, не стоит, - у молодого человека были серые глаза. Ханеле подумала:

– Остановить все это. Ведь просто, просто..., - ее пальцы шевелились, будто искали что-то. Она слышала гул пламени, лязг металлических дверей, видела мальчиков, похожих друг на друга, как две капли воды, и качала головой:

– Не могу. Не хочу это знать..., - лицо ей обжигал страшный, смертельный жар, на горизонте поднималось странное, похожее на гриб облако, чье-то тело раскачивалось в петле:

– Они справятся, - Ханеле опустила невидящие глаза, - без амулета, все равно справятся..., Но, сколько смертей, сколько..., - она подышала и подняла руку. По щеке катилась слеза.

– Мама..., - услышала она робкий голос рядом:

– Мамочка. Он здесь, внизу ждет, с каретой. Мы увидим девочку..., Она умирает, мама..., - дочь разрыдалась. Ханеле молчала, глядя поверх ее головы, в окно. Ночное небо затянули черные, тяжелые тучи, к вечеру западный ветер усилился.

– Поедем, - наконец, сказала Ханеле, - и пусть свершится предначертанное. Дай мне руку, -потребовала она. Дочь, испуганно кивнув, протянула ладонь. Она вздрогнула, пальцы матери были холодны, как лед.

Темная, простая карета, запряженная одной лошадью, стояла за углом Ново-Петергофского проспекта, у деревянных щитов, загораживающих будущее место стройки. Константин, возвращаясь из крепости, взглянул на реку. Нева бурлила, идя вспять. Троицкий мост мотался под ударами ветра, лил дождь. Где-то вдалеке небо освещалось белыми, мертвенными разрядами молний. Набережные были пусты.

Он увидел и дочь и внучку. Фельдшер Алексеевского равелина сказал ему, что дочь умирала.

– Она до утра не дотянет, - жандарм почтительно распахнул перед великим князем дверь, - у нее жар, раны воспалились, заражение..., - Константин посмотрел в глазок на худую, обтянутую серым халатом спину. Он заставил себя не плакать. Дочь лежала неподвижно, жалкую, наголо обритую голову, прикрывал платок. Девочку держали, вместе с кормилицей, нанятой на казенные деньги. Их поместили в сухой камере. Дитя спало, в наскоро сколоченной колыбели. Младенец был большим. Кормилица сказала, что ест девочка хорошо, бойко. Константин попросил развернуть пеленки. Он долго смотрел на клеенчатую бирку, привязанную к детской ручке: «А-82», на рыжие, мягкие волосы. Внучка заворочалась, и открыла голубые глазки. Он быстро, не прощаясь, вышел.

В карете он велел себе заняться делами. Племяннику о визите женщин в крепость не донесли бы. Константин, наедине, поговорил с комендантом крепости, генералом Ганецким, героем турецкой войны. Иван Степанович участвовал в подавлении польского мятежа. Константин знал его три десятка лет. Старик махнул рукой:

– Она девчонка, Константин Николаевич, едва двадцать лет исполнилось. Пусть ее мать приедет, попрощается с дочерью. Я сам приду, в равелин, тем более, - Ганецкий взглянул за окно комендантского дома, - кажется, наводнение начинается. Все заняты будут, - ветер угрожающе свистел, над шпилем собора висели тучи.