Чтение онлайн

– Лада выше и стройнее, но волосы у них одинаковые, и глаза похожи, голубовато-серые, цвета лаванды… – глаза Элизы тоже напоминали материнские:

– Роза пошла в меня… – Эмиль разлил кофе, – она темноволосая, глаза у нее карие… – он прислушался. Из-за дивана доносилось мерное сопение:

– Я сейчас, – сказал Монах, – устрою девиц в кровати, и вернусь. Ты пей кофе, кури. При девчонках я не курю, а без них можно…

Легко наклонившись, он поднял обеих дочерей. Мишель проводил глазами широкую спину, в домашнем, старом свитере:

– По нему не скажешь, что он сидел в инвалидном кресле, что был на волосок от смерти, что потерял счет ранениям. Здоровый он все-таки мужик, и почти не хромает. Впрочем, я тоже… – он упорно смотрел в сторону закрытой двери на кухню:

– За обедом она со мной почти не говорила, занималась девочками. Она хорошо выглядит, немного пополнела… – в последний раз Мишель навещал Мон-Сен-Мартен, вернее Льеж, в начале декабря:

– И пару раз в ноябре. Надо было позвонить ей, как обычно…

В предыдущие визиты он встречался с Ладой в гостинице. Мишель заказывал номер из Парижа по телефону. По соображениям безопасности, покидая Мон-Сен-Мартен, девушка должна была поставить в известность Службу Внешней Документации во французской столице. Французы связывались с бельгийскими коллегами, из Брюсселя в Льеж присылали охранников. Зная о процедуре, Мишель вел себя особенно осторожно. Он приезжал из Парижа на поезде за пару дней до того, как в Льеже появлялась Лада. Отлучки из дома он объяснял служебными командировками. Он видел в темных глазах Лауры нескрываемое недоверие:

– Она догадывается, куда я уезжаю, – устало понимал Мишель, – она меня любит, а от любящей женщины такого не утаишь. Надо все прекратить, учитывая новое назначение…

Нынешний министр культуры весной уходил в отставку. Мишель был первым кандидатом на его пост:

– Получив место в кабинете министров, я не смогу вести себя так же свободно, как сейчас, – думал он, – и я не имею права бросать Лауру, она едва оправилась от расстройства… – жена больше не пила таблетки. Врачи считали, что неприятный эпизод, как они выражались, больше не случится. Лаура не стала спорить, когда Джо сказал, что собирается в Конго:

– Ему нужны деньги, – заметила Лаура за обедом в заведении месье Жироля, – мальчику пора обзаводиться своим домом. Думаю, он поэтому и не делал предложение Маргарите. Но сейчас обязательно сделает… – Джо о Маргарите ничего не упоминал, но признался, что состоит в переписке с Виллемом:

– Пора все закончить, – сказал себе Мишель, выезжая из рождественского Парижа на восток, – случившееся в Берлине и потом было слабостью. Незачем калечить девушке жизнь. Ей всего двадцать пять, она должна встретить любимого человека, выйти замуж… – Мишель чувствовал, что Лада его не любит:

– В Берлине ей было одиноко, страшно. Она бросилась ко мне, не зная, куда приткнуться. Я воспользовался ее порывом… – он почувствовал стыд, – но понятно, что со мной она думает не обо мне… – радио на кухне смолкло:

– Нет, я все правильно сделал… – допив кофе, он велел себе подняться, – если бы я ее вызвал в Льеж, пришлось бы прятаться, скрываться от охранников… – останавливаясь в том же отеле, что и Мишель, Лада приходила к нему по ночам. Днем они не виделись. Мишель привозил с собой рукописи. Он проводил дни за работой в городской библиотеке:

– Я ее в первый раз после Берлина вижу в дневном свете, – понял он, – то есть в ярком. В номере я включал только ночник. Скажи ей, все, что надо сказать, переночуй и уезжай… – Мишель объяснил визит необходимостью посетить монастырские архивы в аббатстве Мальмеди:

– Обитель находилась под патронажем бургундского герцога Филиппа Доброго. Госпожа Марта выполняла его деликатные поручения, – заметил Мишель, – может быть, в архивах сохранились упоминания о ней…

За обедом он немного рассказал девочкам о дочери рыцаря Джона Холланда, Маргарите, и о госпоже Марте. Двойняшки слушали, открыв рот:

– Жаль, что рисунка больше нет, дядя Мишель, – серьезно сказала Роза, – но мы с Элизой нарисуем новый, мы хорошо рисуем… – он рассмеялся:

– Не сомневаюсь, милые мои… – девочки напомнили ему Хану, малышкой:

– Когда они с Джо только приехали в Париж после войны, я заплетал ей косички, складывал ее школьный портфель. Теперь она курит, и не только сигареты, и собирается одна в Израиль… – Мишелю внезапно захотелось дочку:

– Оставь, оставь… – он нажал на ручку кухонной двери, – тебе почти пятьдесят лет. Пьер скоро вырастет, поступит в Эколь де Лувр, женится. Мы с Лаурой дождемся внуков. Лада… – девушка держала кухонное полотенце, – Лада была ошибкой. Я тоже человек, мне захотелось тепла… – прислонившись к косяку двери, Мишель тихо сказал:

– Я не хотел, Лада, по телефону… – светлая прядь падала ей на шею, она не сняла фартук, – в общем… – он тяжело вздохнул, – прости меня, я не должен был… – Мишель повел рукой, – давать тебе ложные надежды. Мы не сможем больше встречаться, Лада…

Побледнев, она отступила к раковине. Чистая тарелка, выскользнув из полотенца, упала на вымощенный плиткой пол. Осколки разлетелись по кухне. Мишель сглотнул:

– Прости меня, Лада… – не оборачиваясь, он закрыл за собой дверь.

Утром снежок превратился в метель.

Крупные хлопья бились в окно скромной гостиной Лады. Девушка снимала две комнаты в одном из восстановленных после пожара домов, на городской площади. Каждый день она видела кованую решетку сквера, мраморный фонтан, закрытый на зиму аккуратной конструкцией из досок.

Затягиваясь сигаретой, Лада разглядывала безлюдные, запорошенные поземкой тротуары:

– Едва рассвело, нет и десяти утра… – портниха в доме по соседству, под вывеской «Modes et robes» еще не подняла ставки, – но он… месье Гольдберг, на работе. В восемь утра у него начинается пятиминутка… – о расписании месье Эмиля Лада узнала от двойняшек:

– Они только и болтают, что об отце, он не сходит у них с языка… – девочки рассказывали и о Маргарите с Виллемом, и о Тикве, но без упоминания отца у них не обходился ни один разговор:

– Папины дочки… – Лада прислонилась горячим лбом к стеклу, – они потеряли мать совсем малышками, они ее не помнят… – девочки хранили снимки матери:

– Я хочу стать учителем, как она, – гордо замечала Роза, – мы с Элизой все решили. Она будет врачом, как папа, а я учительницей, как мама. Только не в Мон-Сен-Мартене, а в Африке или Азии, как Маргарита… – Лада взглянула на часы на каминной доске:

– Без четверти восемь он привел девочек в школу и пошел в госпиталь. Здесь все рядом, поселок маленький… – шахтеры оказались неожиданно деликатными людьми. Гольдберг усмехнулся:

– Они вас не расспросят о прошлом, здесь не принято лезть в душу другому человеку. Захочет он, сам расскажет. И они недоверчивы, – месье Эмиль поправил пенсне, – с ними надо, как вы говорите, пуд соли съесть. Я в поселке первый раз появился почти тридцать лет назад, студентом на практике… – он поднял бровь: