Чтение онлайн

– Больше такое здесь хранить нельзя. Лучше не рисковать, с моим сватовством… – он усмехнулся, – будущему тестю может не понравиться, что я читаю светские газеты… – парень помялся:

– Аарон, а ты знаешь, как это… – покраснев, он повел рукой:

– Женихи ходят к раввинам на занятия, – вспомнил Аарон, – но он еще не жених. Не было ворта, помолвки. Но все, кажется, решено. Ему повезло, что семья невесты согласилась взять его в зятья… – первые восемь лет жизни сосед по комнате, родившийся в краковском гетто, разговаривал на польском языке:

– Я ничего не помню, – сказал парень, – но меня вывезли из гетто в мешке с отбросами. Мне был год от роду, хорошо, что родители передали со мной мои документы… – документами была записка с именем мальчика:

– Его отдали польской семье, те его крестили. Когда Польша стала социалистической, они собрались в Америку… – поляки, у которых после войны родился свой ребенок, оставили приемного сына, пяти лет от роду, в католическом приюте:

– Где его и нашли раввины в пятидесятом году, – вспомнил Аарон, – и с тех пор он живет в Меа Шеарим. Все равно, таких ребят и девушек не сватают в приличные семьи…

Сосед, илуй, как говорили в ешивах, многообещающий студент, должен был, однако, сделать хорошую партию:

– Потому, что у него отличные способности, – вздохнул Аарон, – а меня сватали дочерям уважаемых раввинов. Впрочем, папу тоже сватали, их матерям… – он вспомнил зимний Париж, прохладные кинозалы, огонек ее сигареты, хрипловатый, низкий голос:

– Я не буду петь, если тебе нельзя слушать… – Хана остановилась на мосту Понт-Неф, под фонарем, – я буду танцевать молча… – ее каблуки постукивали по брусчатке, развевались черные волосы, серо-голубые глаза блестели:

– Танцуй всегда, – хотел сказать Аарон, – пожалуйста, только для меня… – он заставил себя не думать о Париже:

– У тебя впереди армия. Тебе с ней не по пути, она певица, актриса, а ты будущий раввин… – Аарон закатил глаза:

– Я тебе говорил. Мой покойный дед был врачом, моя приемная сестра учится на врача. У меня дома много медицинских книг, я в детстве все прочитал… – сосед зарделся:

– Я тебе напишу в армию. Писать нам разрешают… – Аарон пожал ему руку:

– У тебя хупа после Шавуота. К тому времени тебе все расскажут раввины… – сосед отозвался:

– Сведения из Талмуда. Хотелось бы услышать что-то более современное… – Аарон уверил его:

– Пиши, конечно. Все, – он вскинул сумку на плечо, – я побежал…

Одним духом скатившись по узкой лестнице, он нырнул в обклеенный плакатами на идиш проход, ведущий на улицу Яффо. Запыленный кибуцный форд стоял у мелочной лавки на углу. За рулем никого не было, Аарон огляделся:

– Дядя Авраам говорит по телефону… – рыжая, в седине голова высунулась на улицу. Профессор Судаков, декан кафедры истории средних веков в Еврейском Университете, носил пропотевшую рубашку и серые брюки, покрытые пятнами штукатурки:

– Ремонт в столовой кибуца затеяли, – сообщил он, не выпуская телефона, – я сейчас. Ави, налей парню кофе, он идет в армию… – хозяин лавки оценил черную капоту и пейсы Аарона:

– Что, ты прямо так воевать собрался, – он кинул в чашку несколько ложек молотого кофе, – с бородой и штраймлом… – Аарон покраснел:

– Бороду разрешают, а штраймла у меня нет… – Ави подвинул ему чашку:

– Пей, не бойся. У меня сионистская лавка… – на двери магазина красовался предостерегающий плакат авторства раввинского суда, – однако кашрут я соблюдаю… – Аарон бухнул в чашку три ложки сахара:

– Устал, – объяснил он, – после Пурима… – Ави мелко захихикал:

– Лучше скажи, что у тебя похмелье, ингеле… – доктор Судаков вернул трубку на рычаг:

– Спасибо Ави. Привет семье, мы двинулись в Тель-Авив… – в машине он бросил в рот раскрошившуюся, дешевую папиросу:

– Сдам тебя в Кирию, – дядя подмигнул Аарону, – и поеду дальше. Сейчас торжественных церемоний, как с близнецами, не устраивают… – Аарон вытянул из-под прожженного окурками сиденья разболтанный ремень:

– У вас что, дела в Тель-Авиве… – дядя ловко обогнал городской автобус:

– Да, дела. Держись крепче, сейчас мы дадим жару на шоссе… – форд рванулся на тель-авивскую дорогу.

Полукруглая аудитория Семинара Кибуцев, учительского колледжа в Тель-Авиве, пока пустовала. Чисто вымытые окна выходили в разросшийся с довоенных времен парк на берегу реки Яркон. Пальмы шелестели под ветром с моря, среди аккуратных лужаек поставили новые скамейки. Северная дорога вела в новый пригород, Рамат Авив, где пока строили только частные, хлипкие домики:

– Но скоро все изменится, – Анна стояла у окна с картонным стаканчиком кофе, – на севере возведут новые многоквартирные дома. Страна разрастается, надо где-то селить репатриантов… – она вспомнила объявление в столовой кибуца:

– Закрытый концерт, вход строго по приглашениям. Адель и Генрик Майер-Авербах… – Адель и Генрик прилетали в Израиль через несколько дней:

– Мадам Клара и месье Джованни тоже приедут, они привезут сына и дочь… – весь Тель-Авив заклеили объявлениями о выступлениях золотой пары, как Адель и Генрика называли в газетах:

– Впрочем, они не репатрианты, – поправила себя Анна, – Генрик не отказывался от израильского гражданства. Мадам Симона слышала через третьи руки, что они покупают виллу в Герцлии… – свекровь Анны ездила в Тель-Авив встречаться с обосновавшимися в Израиле довоенными, парижскими подругами:

– Сведения точные, – уверила Анну мадам Симона, – одна из моих приятельниц замужем за нотариусом, оформлявшим сделку. Он йеке, приехал сюда до войны, а ей повезло… – мадам Симона подняла бровь, – не многим удается отыскать вдовца в ее возрасте. После войны все выжившие бросились жениться, не глядя, с кем они встают под хупу. Но ее новый муж не пострадал, он вовремя покинул Германию… – везением подруги свекрови была смерть первого мужа в концлагере и расстрел дочери с зятем:

– Они помогали Сопротивлению, – деловито заметила мадам Симона, – ее зять был не еврей. Ее саму прятали на ферме под Лионом. Ничего, теперь она возится с внуками мужа… – свекровь усмехнулась, – как и у нас, все дети их дети… – Анна избегала разговоров о войне:

– У половины подруг мадам Симоны номера на руках, – она передернулась, – хватит. Детям в школе ничего не рассказывают. Мы с Михаэлем тоже не собираемся ничего говорить ребятишкам. Впрочем, Эмилю четырнадцать, через три года он пойдет в армию… – вспомнив о муже, Анна сверилась с часами: