Чтение онлайн

Morgenpost, в отличие от социалистической прессы, ничего не скрывала:

– Погиб некий Зигфрид Верке, с востока, и Ладушка… – в газете говорилось, что советская актриса скончалась на тротуаре, рядом с кафе «Адлер»:

– Невинная жертва коммунистического оружия, лауреат венецианского фестиваля… – Эйтингон смотрел на трогательную фигурку Ладушки, в черном пальто, – советы не гнушаются подставлять под пули собственных граждан… – снимка Верке в газете не напечатали:

– Немудрено… – глаза заслезились от сигаретного дыма, – смерть Ладушки для газетчиков лакомый кусочек… – все западногерманские издания перепечатали черно-белый снимок, снабдив его кадрами смерти ткачихи Кати, из первого фильма дилогии о Горском. Актер, игравший Александра Даниловича, стоял на коленях у трупа возлюбленной:

– Она даже упала, как в кино… – Эйтингон дернул горлом, – она и в смерти осталась своей героиней… – позвонив в Москву, он услышал всю историю лично от товарища Шелепина. Эйтингон велел себе говорить спокойно:

– Это азбука разведки, товарищ председатель… – он постукивал пальцами по столу, – если бы вы озаботились консультацией профессионала, то есть меня, я бы запретил подобные авантюры… – Наум Исаакович не сдержался:

– Нельзя… – заорал он, хрустальные подвески на люстре дрогнули, – нельзя проводить две большие операции одновременно! Нельзя поручать ответственные дела непроверенным личностям, товарищ председатель комитета! Роскошное декольте и длинные ноги не гарантия преданности делу коммунизма, а, поверьте моему опыту, совсем наоборот… – подышав, он добавил:

– Скажите спасибо, что группа Лемана рассеялась по городу. Американцы и британцы сейчас пройдутся с частым гребнем по спискам миновавших границу в последние дни. Своей инициативностью… – Эйтингон едва не добавил: «Никому не нужной», – вы поставили под угрозу физическое устранение заклятого врага СССР. Операция с Бандерой в сто раз важнее ваших прожектов насчет месье де Лу… – зная, что Ладушка мертва, Эйтингон все равно со злостью думал о плане Шелепина:

– Оказывается, товарищ Маляр ей увлекся на фестивале. Они хотели подсунуть ему Ладушку, выяснить, что случилось с Янтарной Комнатой… – Эйтингону было наплевать на все шедевры мирового искусства, вместе взятые. Никакая Янтарная Комната не стоила жизни Ладушки. Шелепин даже не стал противостоять его разносу:

– Хватит, – подытожил Эйтингон, – хватит устраивать из разведки церковно-приходское училище, товарищ председатель. Мне нужны неограниченные полномочия в работе с Саломеей… – пуля всего лишь оцарапала затылок женщины. Густые волосы смягчили удар о мостовую:

– Ссадины на голове и легкая контузия, – Эйтингон взглянул на часы, – врачи уверены, что она симулирует потерю сознания. Сука мне все расскажет, я ее выверну наизнанку… – со времен гибели Князевой здания комплекса командования советскими войсками в Карлсхорсте, отремонтировали, но Эйтингон узнал планировку:

– Теперь здесь охраняемые палаты военного госпиталя, – он залпом выпил холодный кофе, – в этой комнате я допрашивал Князеву, на эту лужайку сел самолет Ворона и майора Мозеса… – над газоном трепетал кумачовый лозунг:

– Встретим сорок вторую годовщину великой революции успехами в боевой и политической подготовке… – Эйтингон ждал машины, посланной на авиационную базу. Из Москвы в Берлин срочно везли средство Кардозо. По выложенному плиткой коридору загромыхали сапоги конвоя, он вздохнул:

– Я не мог попросить Шелепина нажать на МИД, это было бы слишком подозрительно. Никто не знал обо мне и Ладушке… – он тем не менее надеялся, что посольство в Бонне добьется возвращения тела девушки на родину:

– Я хотя бы приду на ее могилу… – он незаметно вытер глаза, – Розу я потерял из-за проклятого фон Рабе, ему не отомстить, но Саломея мне за все заплатит… – Эйтингон опасался, что западные немцы откажутся выдавать останки Лады:

– Упрутся, и мы ничего с ними не сделаем. Ее зароют за границей, я не смогу ее навестить…

Он услышал нежный голос девушки:

– Ходит вправо, ходит влево, Божий маятник… – конвой довольно почтительно остановился рядом, Эйтингон взглянул на стальной бокс в руках комитетского врача:

– Маятник качнулся, и не в пользу Саломеи, обещаю… – доктор кашлянул:

– Желаете, чтобы я присутствовал на допросе… – Наум Исаакович сухо отозвался:

– Пока сделайте заключенной укол. Если вы понадобитесь, я вас позову… – конвой занял свои места у железной, выкрашенной белой эмалью двери. Доктор скрылся в палате. Остановившись у пустого сестринского поста, Наум Исаакович подвигал ящики:

– На дежурстве всегда пьют чай, даже в закрытом госпитале. Отлично, то, что мне и надо… – сунув в карман пиджака кипятильник, он последовал за врачом.

Полуденное солнце сверкало в больших, чисто вымытых окнах круглой будки диспетчеров, на белом функциональном прямоугольнике главного здания авиационной базы Гатов. На серой бетонке стояло несколько легких самолетов, De Havilland Chipmunk. Главный редактор Berliner Morgenpost покосился на машины:

– Такие используют для аэрофотосъемки территории ГДР, из согласованного с востоком воздушного коридора. Разумеется, миссии засекречены, как засекречена и она…

Женщина средних лет, сидящая напротив него за голым столом, редактору не представилась. Она красиво укладывала бронзовые, с едва заметной сединой волосы. Дама носила твидовый костюм цвета корицы, с узкой юбкой ниже колен и шелковой блузой с мелкими пуговицами. На тонком запястье красовался золотой хронометр, а больше драгоценностей редактор не заметил. От нее пахло сладким жасмином. Перед глазами редактора оказалась бумага:

– Ознакомьтесь, уважаемый господин, – дама покачала ногой в скучной лодочке, – документы доставили утром из Бонна… – она говорила на безукоризненном немецком языке, с берлинским акцентом. Редактора привезли на базу Гатов в неприметном автомобиле, с затемненными стеклами. Невидный человечек в старом костюме, извинился, на хорошем немецком:

– На базе нам придется вас обыскать. Сами понимаете, правила безопасности требуют… – он распахнул пассажирскую дверь машины: «Прошу». Журналист понял:

– Из-за нее у меня отобрали портфель, часы и даже ручку. Я никогда не узнаю, как ее зовут. Интересно, она немка или британка… – женщина напоминала скучающую жену обеспеченного мужа. Такие дамы обедали на Кудам, среди дорогих магазинов, и ездили с личным шофером на теннисные корты. Редактор встречал их в своем спортивном клубе:

– Раньше на вилле фон Рабе тоже были корты, то есть корт, – вспомнил он, – после войны там устроили огороды, а потом за дело взялись воротилы с запада… – после раздела Берлина дельцы из Западной Германии скупали бывшую нацистскую собственность, возвращенную союзниками городу. В годы войны редактор только мельком видел массивную виллу темного гранита,

– У фон Рабе не осталось наследников. Знали бы они, что на их владениях возвели спортивный клуб… – он пробежал глазами бумагу. Кабинет министров Германии и лично канцлер Аденауэр выражали свое сочувствие семьям убитых и пострадавших, в:

– Провокации, организованной СССР в целях дальнейшей дестабилизации обстановки в Западной Европе… – бюрократы в Бонне писали длинными обтекаемыми фразами:

– В «Фолькишер Беобахтер» предпочитали более прямой язык, – подумал редактор, – Геббельс, по слухам, любил, когда статьи звучали, как его публичные выступления. Хотя в Бонне трудится молодежь. Бывших работников министерства пропаганды не допускают до правительственных должностей, в отличие от бундесвера и службы безопасности генерала Гелена, где все кишит бывшими членами партии и даже СС… – редактор министра пропаганды никогда не видел: