Чтение онлайн

– Согнись, – велел Неизвестный, – словно ты что-то вырываешь из себя. Руки вниз, согнись еще, почти до пола… – Надя почувствовала тупую боль в животе:

– Я спала под наркозом… – слезы навернулись на глаза, – а из меня в это время уходила жизнь, то есть две жизни… – ей почти ничего не сказали об операции. Она только знала, что беременность развивалась неправильно:

– Теперь у меня может никогда больше не быть детей… – темноволосый, голубоглазый мальчик цепляясь за ее руку, тащил за собой грузовик. По носу ребенка рассыпались летние веснушки. Девочка с глазами темного каштана накручивала на палец рыжие, кудрявые волосы. Мальчик отпустил ладонь Нади. Дети скрылись в белесой пелене, вставшей перед глазами.

В носу защекотало, Надя почувствовала резкий запах ацетона:

– Нашатыря нет, – сварливо сказал Неизвестный, – в шкафу лежат консервы. Сейчас я тебе открою банку и ты ее съешь при мне. Иначе вместо сеанса у нас получится путешествие на карете скорой помощи. Поешь и выпьешь чаю с булкой и сахаром… – Надя помотала головой:

– Просто чаю, пожалуйста… – она жевала кильки в томате под пристальным взглядом мэтра. Неизвестный забрал у нее банку:

– На человека стала похожа, – заметил он, – хотя для фигуры было бы лучше, чтобы… – оборвав себя, он кивнул на подиум:

– Вставай на колени. Теперь я знаю, что нам делать… – работая с глиной, он бормотал себе под нос стихи. Надя прислушалась:

Есть женщины сырой земле родные,

И каждый шаг их – гулкое рыданье,

Сопровождать воскресших и впервые

Приветствовать умерших – их призванье.

И ласки требовать от них преступно,

И расставаться с ними непосильно….

Девушка робко спросила:

– Это чьи… – Неизвестный коротко ответил:

– Мандельштама, он погиб в лагере, до войны. Я тебе дам распечатку… – тонкую стопку слепых машинописных копий Надя сунула себе в сумочку:

– Он тоже читал Мандельштама, – рыжеватый крепкий парень разливал коньяк, – он из Ленинграда, поэт… – кроме Мандельштама, гость, представившийся Иосифом, прочел и свои стихи:

– О еврейском кладбище, – Надя вздохнула, – я по лицу Ани видела, что она тоже думает о маме… – сестра появилась на вечеринке вместе с Павлом:

– Ему не наливать, – предупредил остальных гостей Неизвестный, – младший Левин у нас обойдется лимонадом… – по рукам ходил альбом брата, с набросками перезахоронения Сталина на Красной площади:

– Ты сказал, что ночевал у приятеля, – упрекнула Павла Аня, – как вас занесло на площадь… – подросток смешливо отозвался:

– Мы гуляли, вот и все. Сквозь оцепление было кое-что видно… – Павел не рассказал сестрам о драке, почти случившейся в туалете ДК:

– Хотя он бы и не полез в драку, – поправил себя младший Левин, – он трус, как и остальные его коллеги, то есть остальные мерзавцы. Мой так называемый отец, – он раздул ноздри, – тоже трус. Он держал маму взаперти, почти на зоне, а когда она хотела сбежать, убил ее… – Павел не испытывал никакого желания увидеться с отцом:

– Думаю, его расстреляли с Берия и остальной бандой, – мрачно сказал он Ане по дороге, – а если нет, то надеюсь, что мы с ним никогда не встретимся… – по мнению Павла, сестрам было незачем знать о комитетчике:

– Аня у меня даже не спросила, кто он такой. Она решила, что пьяный невежа, решив понадеяться на лучшее, пригласил ее на танец. Пусть так и остается, это для всех спокойнее… – Аня и Надя сидели за столом рядом:

– У меня голова кружится, на вас глядя, – весело сказал ленинградский гость, передавая им коньяк, – девочки-сестры… – встрепенувшись, он нашарил на столе завалявшийся карандаш:

– Девочки-сестры, это надо записать… – Аня шепнула Наде:

– Они всегда такие, что ли, рассеянные… – в темных глазах Нади мелькнул смех:

– Когда надо, рассеянные, когда надо, сосредоточенные. Иосиф, видишь, стихи записывает… – парень покрывал криво оторванный от газеты листок паучьими буквами:

– Приезжайте в Ленинград, – он покусал карандаш, – мы с друзьями покажем вам город, проведем в музеи, погуляем… – Аня подняла бровь:

– Летом, в белые ночи. Возьмем с собой Павла, у него будут каникулы… – выдохнув дым, Надя неслышно сказала:

– Павел словно оружие против незваных ухажеров. Кто захочет иметь дело с подростком… – до них донесся громкий голос брата:

– Никогда в жизни ты такого не напишешь… – он издевательски прищурился, – ты у нас мастер компромисса:

– Под шелест листьев и афиш ты спишь, Нью-Йорк, ты спишь Париж… – Павел схватил из банки дымящийся окурок:

– Я не сомневаюсь, что тебя пустят и в Нью-Йорк и в Париж… – Аня отозвалась:

– Еще и с дурно воспитанным подростком. Ты говорила, что поэту к тридцати годам, а Павел с ним разговаривает, как с приятелем по школе… – Надя затянулась сигаретой:

– Скорее, с неприятелем, но он прав… – она внезапно спросила:

– Иосиф, а вы пойдете на компромисс, чтобы вас напечатали… – упрямые глаза ленинградца напомнили ей взгляд доктора Эйриксена. Он поднял голову от газеты:

– Мое дело писать, а остальное, – он повел рукой, – остальное, это не о поэзии, дорогие девочки-сестры… – собеседник Павла, высокий молодой человек в модном кашемировом свитере, раскраснелся:

– Я написал «Бабий Яр», напишу и об этом. Стихи напечатают, о перезахоронении должны знать все… – он поднялся, слегка покачиваясь:

– Послушайте! Безмолвствовал мрамор, безмолвно мерцало стекло, безмолвно стоял караул… – его голос перекрыл внезапно оживший приемник:

– Ночные новости из Лондона. Завтра в Москве будет объявлено о переименовании Сталинграда в Волгоград… – Аня сжала руку Нади:

– Я верю, что теперь все пойдет по-другому… – окурок зашипел в банке, Надя залпом выпила коньяк. Колючие звезды ноября мигали над Москвой, во дворе завывал ледяной ветер:

– Пусть она окажется права, пожалуйста… – попросила Надя, – мы вырвемся отсюда, найдем нашу семью… – Надя погладила ладонь сестры: «Обязательно».

Дорога от дома на набережной Августинок до лицея святого Людовика, рядом с Люксембургским садом, занимала у Пьера де Лу двенадцать минут. Занятия начинались в восемь утра. Ровно без четверти восемь Пьер, любивший поспать, скакал вниз по широкой лестнице дома, украшенной витражами и мозаичным полом. Консьержка, мадам Дарю, появлялась тоже в восемь. Оказавшись на первом этаже, Пьер обычно оставлял в щели запертой двери ее комнаты записку.