Чтение онлайн

На следующее утро мимо его острова на большой скорости прошла на северо-восток флотилия из четырех катеров. Не припоминая, чтобы в этом направлении когда-либо двигались суда, Снук несколько озадаченно посмотрел им вслед. Катера работали от батарей, в которых электролитом служила морская вода; такие суда имели практически неограниченный радиус действия, но там, куда они направлялись, насколько Снук знал, не было суши.

Когда маленькая флотилия проходила неподалеку от острова, кто-то в белых одеждах помахал Снуку рукой с первого катера. Снук помахал в ответ, обрадованный этим простым актом общения. Может быть, это был Феллет? Но зачем ему понадобилось с такой поспешностью плыть в бескрайний океан?.. Через несколько минут катера скрылись из виду среди серых вод.

Даже начинавшийся несколько раз ливневый дождь не прогнал Снука в дом, но в тот день он так и не увидел возвращения катеров. На следующий день происшествие волновало его уже не так сильно, и он почти все время провел дома, поглощенный желанием соорудить печь из найденной на острове глины. Жители Авернуса, помимо того что придерживались строгой вегетарианской диеты, еще и ели все в сыром виде, и Феллет даже не подумал обеспечить Снука приспособлениями для приготовления пищи. Снук в известной мере привык к сырым продуктам, но с недавнего времени его буквально преследовала мысль о горячем супе. А больше всего он мечтал о том, чтобы, перемолов зерно, испечь из муки хлеб и съесть его с вареньем. Снук как раз выкладывал фундамент будущей печи, когда до него донесся шум мотора медленно приближающегося катера.

Он подошел к двери и увидел причаливающее авернианское судно, на носу которого стоял Феллет. Три других катера обогнули остров по крутой дуге и ушли на юг, бороздя гладкую серую воду. Снук двинулся навстречу Феллету и заметил, что авернианец держит в руке какой-то зеленый с белым предмет. Пристально взглянув на Феллета, Снук послал ему традиционное мысленное приветствие и получил в ответ неустойчивый образ вечно бегущей волны.

– Я надеялся, что ты появишься, - сказал он, когда Феллет ступил на древние доски причала.
– Хорошие новости?

– Я думаю, их можно оценить именно так, - сказал Феллет. После годичной практики он говорил почти бегло, хотя голос его оставался низким и в нем слышались сиплые нотки.

– Вы нашли еще одну планету.

– Да.
– Губы Феллета изогнулись в гримасе, которую Снук никогда не видел и не мог интерпретировать.
– Хотя нам помогли.

Снук покачал головой.

– Я тебя не понимаю, Феллет.

– Может быть, это поможет тебе понять.

И он показал Снуку предмет, который принес с собой. Сердце его дрогнуло, когда он увидел, что это зеленая бутылка, в содержимом которой, будь Снук на Земле, он безошибочно угадал бы джин. Вместо этикетки к бутылке был приклеен исписанный от руки листок. Феллет протянул бутылку Снуку, и тот дрожащими руками принял этот неожиданный подарок, наполненный чистой прозрачной жидкостью.

– Феллет, - спросил Снук слабым голосом, - что это такое?

– Не знаю, - ответил Феллет.
– Текст написан на английском или еще на каком-то из земных языков, и я не смог его прочесть. Думаю, это прислано тебе.

– Но… - Несколько секунд Снук ошарашенно смотрел на Феллета, потом перевел взгляд на плотно исписанный листок бумаги и стал читать.

«Дорогой Гил, это еще один из моих невероятных проектов, но, Вы ведь знаете, ради науки я готов попробовать все, что угодно. Мы обнаружили две антинейтринные планеты: внутри Плутона и внутри Урана, и они достаточно массивны, чтобы сильно изменить орбиту Планеты Торнтона. В 2091 году на Авернусе будут довольно высокие приливы, но при соответствующей подготовке, я думаю, все обойдется без трагических потерь. Информацию, касающуюся этого вопроса, я изложил в виде диаграмм, разобраться в которых для Феллета не составит труда, и все это я вкладываю в буй, оснащенный радиомаяком. Я знаю, что авернианцы не используют для связи электромагнитные явления, но надеюсь, они так или иначе этот буй найдут. Если, конечно, нам удастся переправить его на Авернус. За прошедший год мы добились больших успехов как в ядерной, так и в "трансвселенской" физике и, похоже, способны самостоятельно осуществлять перенос небольших предметов между двумя мирами в одном направлении. Это письмо я пишу на корабле в Аравийском море и почти уверен, что мы сможем удержаться в районе северной верхней мертвой точки достаточно долго, чтобы произвести перенос. Если Вы читаете сейчас эти строки, значит, эксперимент увенчался успехом, и я предлагаю Вам отпраздновать это событие содержимым бутылки.

Вам, видимо, небезынтересно будет узнать, что всем нам удалось выехать из Баранди буквально перед самым началом охватившей всю страну народной революции, в которой бесследно исчезли и Огилви, и Фриборн. Пруденс вернулась к своей работе в ЮНЕСКО, но я уверен, что она захотела бы, чтобы я передал Вам привет. Дес Квиг работает теперь со мной и тоже шлет Вам привет.

Вам также, может быть, будет интересно узнать, что я женился на прелестной девушке по имени Джоди: она много говорит, но не позволяет мне слишком раздуваться от внимания, которым последнее время меня одаривает пресса. Весь мир проявляет огромный интерес к самой концепции перехода между двумя вселенными, и деньги на исследования текут рекой. Поговаривают даже о серьезной экспедиции на Авернус через несколько лет, и, если авторитет мой к тому времени не померкнет, я собираюсь принять в ней участие, хотя я и трус. Не хочу обещать слишком много, Гил, но, если Вы получите эту бутылку в целости и сохранности, сделайте из нее подсвечник. И поставьте свечу на своем окне.

Ваш Бойс»

Закончив читать, Снук взглянул на Феллета, стоявшего на фоне покрытых туманом островов. Он открыл было рот, собираясь пересказать ему содержание письма, но тут же понял, что Феллет и так все уже знает из его мыслей. Молча они продолжали смотреть друг на друга, не замечая шепота океанского ветра, страствующего вокруг всей планеты.

– Будущее, похоже, складывается несколько иначе, чем я представлял,

– сказал Снук.

– Настоящее тоже изменилось, - ответил Феллет.
– Если ты захочешь жить среди Людей и путешествовать по большим островам, это можно будет организовать. Я могу взять тебя к себе домой прямо сейчас.

– Спасибо, но мне не хотелось бы покидать этот остров до завтра.
– Снук взвесил в руке бутылку с джином.
– Сегодня мне составит компанию один старый приятель.

Он попрощался с Феллетом и двинулся к своему одинокому дому, осторожно ступая по крутой каменистой тропе.

Note1 "Скайвип» - название типа самолета; в переводе - «небесный кнут».
– Прим. перев.

Мчащийся навстречу автомобиль казался всего лишь кроваво-красным пятном, но, даже на таком расстоянии и несмотря на жжение в радужной оболочке, Гаррод умудрился определить модель - спортивный «стилет». Повинуясь необъяснимому порыву, он убрал ногу с акселератора, и машина, летевшая со скоростью девяносто миль в час, стала замедлять ход. Несмотря на плавность движения водителя, турбодвигатель недовольно взвыл при переходе в режим наката.
– Что случилось?
– Его жена была, как всегда, начеку.
– Ничего.
– Но почему ты тормозишь?
– Эстер всегда бдительно следила за своей собственностью, а именно в эту категорию она включала мужа, и сейчас ее широкополая шляпка задвигалась словно антенна локатора.
– Просто так. Не сводя глаз со стремительно приближающегося автомобиля, Гаррод улыбкой выразил недовольство вопросом. Внезапно «стилет» замигал оранжевым огоньком указателя левого поворота. Гаррод увидел боковую дорогу, отходящую от шоссе примерно на полпути между машинами. Он резко нажал на тормоз, и передок «турболинкольна» еще теснее прильнул к бетону. Красный «стилет» круто завернул, молнией пронесся перед капотом «линкольна» и исчез в облаке пыли. Через боковое окно спортивной машины Гаррод разглядел потрясенного юнца с раскрытым от негодования ртом.
– Бог мой, ты видел?
– Обычно бесстрастное лицо Эстер было искажено ужасом.
– Ты видел?! Раз выразителем эмоций стала жена, Гаррод сумел сохранить спокойствие.
– Еще бы.
– Не сбрось ты скорость, этот ублюдок врезался бы в нас… - Эстер умолкла и, пораженная неожиданной мыслью, обернулась к мужу.
– Почему ты притормозил, Элбан? Словно предвидел, что могло произойти.
– Просто научился не доверять юнцам в красных спортивных машинах. Гаррод беззаботно рассмеялся, но вопрос жены глубоко его растревожил. В самом деле, что заставило его сбросить газ? Особый интерес к «стилету» вполне объясним - это первый автомобиль, который оборудован ветровым стеклом из термогарда, выпускаемого его заводом. Но откуда это засевшее в подсознании холодное как лед, щемящее чувство, будто воплотился кошмар, казалось бы, вычеркнутый из памяти?..
– Вот ведь знала, что надо лететь на самолете, - проговорила Эстер.
– Ты же сама хотела немного развеяться.
– Да, но разве могла я предположить… - Вот и аэродром, - перебил Гаррод, когда слева появилась высокая проволочная ограда.
– Добрались довольно быстро. Эстер нехотя кивнула и уставилась на бегущие мимо маркеры посадочных полос. Сегодня была вторая годовщина их свадьбы, и Гаррода мучило подозрение, что Эстер обижена, недовольна тем, что большую часть дня занимает деловая встреча. Но изменить он ничего не мог, хотя деньги семьи Эстер спасли предприятие Гаррода от краха. Соединенные Штаты приступили к созданию сверхзвукового гражданского самолета с опозданием, внушающим большие опасения, но «Аврора», способная развить скорость 4М, выходит на линии как раз в то время, когда лайнеры других стран начинают морально устаревать, и он, Элбан Гаррод, внес свою лепту в рождение новой машины. Он не отдавал себе отчета в том, почему присутствие на первом показательном полете «Авроры» было для него столь важным, но одно знал определенно: ничто не сможет помешать ему увидеть взлет титановой птицы, которую он оснастил глазами. Через пять минут машина подъехала к главному входу испытательного аэродрома. Гаррод предъявил пригласительный билет, и затянутый в свежайшую светлую форму охранник отдал честь. Автомобиль медленно двигался по бурлящей жизнью территории административного комплекса. Красочные указатели, сияющие на утреннем солнце, создавали праздничную атмосферу ярмарки. Везде, куда ни падал взгляд, улыбались длинноногие девушки в формах авиалиний - заказчиков «Авроры». Эстер с видом собственницы опустила руку на колено Гаррода.
– Милы, не правда ли? Теперь я понимаю, почему ты так сюда рвался.
– Без тебя бы я не поехал, - солгал Гаррод. Чтобы подчеркнуть свои слова, он сжал ногу Эстер и почувствовал, как внезапно напряглись ее мышцы.
– Смотри, Элбан!
– воскликнула Эстер высоким голосом.
– «Аврора»! Почему ты не сказал, что она так красива?! При виде огромной серебристой птицы, математически выверенного аппарата, в котором сочетались черты доисторического животного и футуристического создания, Гаррода захлестнула гордость. Он не ожидал, что Эстер оценит «Аврору», и теперь чувствовал себя совершенно счастливым. Нелепый случай со «стилетом» стерся из памяти. Другой охранник указал им на маленькую стоянку, выделенную специально для фирм-подрядчиков. Гаррод вышел из машины и глубоко вздохнул, словно пытаясь наполнить легкие утренними красками. В теплый воздух интригующе вкрадывался слабый запах керосина. Эстер все еще не сводила глаз с «Авроры», высящейся над красно-белым навесом для зрителей.
– Иллюминаторы совсем маленькие… - Да, по сравнению с таким огромным самолетом. Мы от него ярдах в четырехстах, если не больше.
– Все же мне он кажется… близоруким… Будто птица прищурилась и пытается разглядеть что-то вдали. Гаррод взял жену под руку и повел к навесу.
– Главное, у «Авроры» есть глаза, и дали их ей - мы. Термогард позволил себе обойтись без тяжелой и сложной тепловой защиты, необходимой на нынешних сверхзвуковых самолетах.
– Я вас просто дразнила, мистер Гаррод, сэр!
– Эстер игриво схватила его за руку и прижалась всем телом. Когда они ступили под тень навеса, правильные, тонкой лепки черты ее лица преобразились. Гаррод отстранение заметил, что его богатая женушка, как всегда умело распоряжается своей собственностью, но, захваченный предстоящим, отогнал от себя эту мысль. Сквозь толчею незнакомых людей к ним пробился высокий мужчина со светло-золотистыми волосами и загорелым мальчишеским лицом. Это был Вер-нон Магуайр, президент «Юнайтед эйркрафт констракторс».
– Рад, что вы сумели приехать, Эл.
– Магуайр окинул Эстер восхищенным взглядом.
– Не любимая ли это крошка Бойда Ливингстона? Как ваш отец, Эстер?
– Весь в делах - вы ведь знаете его отношение к работе, - отозвалась она, пожимая ему руку.
– Я слышал, он собирается заняться политикой. По-прежнему ярый противник азартных игр?
– Дай ему волю, в стране не останется ни одного ипподрома. Эстер улыбнулась, и Гаррод с удивлением почувствовал укол ревности. Его жена не имеет ни малейшего отношения к авиапромышленности, присутствует здесь только благодаря любезности организаторов - и все же находится в центре внимания Магуайра. Деньги тянутся к деньгам. Передайте ему сердечный привет.
– Лицо Магуайра выразило театральную скорбь.
– Жаль, что вы не прихватили его с собой.
– Просто не догадались ему предложить, - ответила Эстер.
– Уверена, что он с удовольствием приехал бы на первый полет.
– Это не первый полет.
– Помимо воли Гаррода слова прозвучали резче, чем он ожидал.
– Это первая демонстрация для публики.
– Не придирайтесь к нашей маленькой девочке, Эл!
– Maгуайр рассмеялся и шутливо ткнул кулаком в плечо Гаррода.
– А что касается вашего термогарда, это действительно первый полет.
– Вот как? Я думал, его установили на прошлой неделе.
– Так предполагалось вначале, Эл. Но мы гнали программу испытаний на малых скоростях, и жаль было тратить время на замену.
– Не знал, - произнес Гаррод, и перед его глазами почему-то возникло изумленное, укоризненное лицо водителя красного «стилета».
– Значит, это первый полет с моими ветровыми стеклами?
– А я о чем толкую? Их поставили сегодня ночью. Если не будет никаких осложнений, в пятницу «Аврора» пойдет на сверхзвуковую. Возьмите что-нибудь попить и располагайтесь поближе к полю. Я, к сожалению, должен идти.
– Магуайр улыбнулся и исчез. Гаррод остановил официантку и попросил апельсиновый сок для Эстер и водку с тоником для себя. Они взяли бокалы и сели в кресла, рядами обращенные к взлетной полосе. Левый глаз - в детстве Гаррод перенес операцию на зрачке - болезненно запротестовал против яркого света, и Гаррод надел темные очки. Рядом оживленные группки мужчин и женщин наблюдали за суматохой вокруг огромной, будто нахохлившейся «Авроры». У самолета теснились грузчики наземных служб, по трапу сновали техники в белых халатах. Гаррод, как правило, не пил в ранние часы, тем более что одна утренняя порция оказывала на него такое же действие, как три, выпитые вечером. Но по такому поводу, решил он, можно сделать исключение. Пока «Аврору» готовили, Гаррод, не привлекая излишнего внимания, опрокинул три бокала и блаженствовал в волшебном мире, где красивые веселые люди пили солнечный свет из бриллиантовых чаш. Подходили руководители других фирм-подрядчиков, и на несколько минут появился улыбающийся Уэйн Ренфрю, главный испытатель ЮЭК, с отработанной грустной миной он отказывался от предлагаемых бокалов. Ренфрю был небольшого роста симпатичным человеком с красноватым носом и начинающими редеть подстриженными волосами, но во всем его облике сквозила уверенная выдержка, которая напоминала людям, что именно он должен научить эту груду экспериментального оборудования стоимостью два миллиарда долларов летать, как летают самолеты. Гарроду было приятно, что Ренфрю выделил его из прочих и сделал какое-то замечание относительно важности термогарда для всего проекта. Он проследил благодарным взглядом за невысокой прямой фигурой пилота, пробиравшегося сквозь толчею к выходу. Поджидавший белый «джип» подвез его прямо к «Авроре».
– Ты про меня не забыл?
– ревниво спросила Эстер.
– Я, конечно, не умею управлять самолетом, зато недурно готовлю. Гаррод обернулся, желая понять смысл ее слов. Цепкие карие глаза Эстер перехватили его взгляд - словно лязгнул ружейный затвор, и он понял, что в день второй годовщины их свадьбы, во время важной полуделовой-полусветской встречи она раздражена, недовольна тем, что его внимание не отдано ей безраздельно. Он мысленно отметил этот факт, а затем как мог тепло улыбнулся.
– Любимая, позволь я принесу тебе что-нибудь еще. Эстер тут же смягчилась и улыбнулась в ответ.
– Теперь я, пожалуй, выпила бы мартини. Он сам сходил в бар и уже ставил бокал на столик, когда заработали двигатели «Авроры». Воздух наполнился ревом, казалось, колеблется даже земля. Звук усилился, когда самолет тронулся с места, и стал почти невыносимым, когда «Аврора» вырулила на взлетную полосу, на какой-то момент повернувшись дюзами к навесу, под которым расположились гости. Гулом отозвалась грудь Гаррода. Чувство, близкое к животному страху, овладело им, но машина откатилась подальше, и стало почти тихо. Эстер отняла ладони от ушей.
– Разве не поразительно?! Гаррод кивнул, не сводя глаз с «Авроры». Блестящая титановая громада неуклюже, словно раненый мотылек, уползала вдаль на своих удлиненных шасси. Вот, сверкнув на солнце, она повернулась носом к ветру, после секундной паузы начала разбег, набрала скорость и оторвалась от земли. Вихри пыли устремились за «Авророй», меж тем как она, готовясь к настоящему полету, втянула в себя закрылки и прочие выступающие части, заложила вираж и взяла курс на юг.
– Это прекрасно, Эл!
– Эстер схватила его руку.
– Я счастлива, что ты привез меня. У Гаррода перехватило горло от переполнявшей его гордости. За спиной с хриплым звуком ожил громкоговоритель, и мужской голос стал невозмутимо описывать возможности «Авроры», пока та не скрылась в мерцающей голубизне неба. Затем громкоговоритель подключили к каналу связи пилота с диспетчером. Приветствую вас, дамы и господа!
– раздался голос Ренфрю.
– «Аврора» находится примерно в десяти милях к югу, высота четыре тысячи футов. Сейчас я делаю левый поворот и меньше чем через три минуты буду над аэродромом. «Аврора» легка, как пушинка, и… Профессионально ленивый голос Ренфрю на миг затих, а потом зазвучал с ноткой замешательства.
– Сегодня она что-то медленно выполняет команды, но это, вероятно, следствие малой скорости и прогретого разреженного воздуха. Как я говорил… Внезапно под навесом раздался обиженный голос Магуайра: - Вот вам типичный испытатель. Мы его транслируем, чтобы он расхваливал «Аврору», а он выискивает недостатки в система управления! Магуайр рассмеялся, и большинство окружающих подхватили его смех. Гаррод всматривался в небо, пока не появилась «Аврора» - звездочкой, планетой, маленькой луной, обратившейся серебряным дротиком. Высоко задрав нос, самолет на небольшой скорости прошел чуть восточнее аэродрома, на высоте около тысячи футов.
– Сейчас я сделаю еще один левый вираж, а затем пройду над главной посадочной полосой, чтобы показать изумительную послушность «Авроры» на этом участке траектории полета.
– Теперь голос Ренфрю звучал совершенно спокойно, и щемящее чувства напряжения у Гаррода исчезло. Он взглянул на Эстер. Та достала зеркальце и припудривала нос. Она заметила его взгляд и состроила гримасу.
– Женщина всегда должна быть… В динамики ворвался тревожный голос Ренфрю.
– Опять эта неповоротливость… Тут что-то не то, Джо. Я захожу… Раздался громкий щелчок - отключили громкоговорящую систему. Гаррод закрыл глаза и увидел мчащийся навстречу красный спортивный «стилет».
– Не думайте, что на борту неполадки, - уверенно сказал Магуайр.
– Уэйн Ренфрю - лучший испытатель страны, и достиг этого своей осторожностью. Если хотите увидеть безупречную посадку - смотрите. «Аврора» прорезала небо в северном секторе аэродрома и стала быстро терять высоту. Толпа под навесом замерла: все стихло. «Аврора» расправила крылья и выпустила шасси, словно опасливо приглядываясь к земле, в характерной манере всех высокоскоростных самолетов в последние секунды полета. Все ближе надвигалась мерцающая белизна посадочной полосы, и Гаррод поймал себя на том, что затаил дыхание.
– Выравнивай, - прошептал кто-то рядом.
– Ради бога, Уэйн, выравнивай! «Аврора» продолжала спускаться с той же скоростью, ударилась о бетон и неуклюже подпрыгнула в небо. На миг она, казалось, зависла в воздухе, затем одно крыло резко качнулось вниз. Шасси смялось, опять встретившись с бетоном, и самолет завалился на землю, скользя и разворачиваясь. Скрежет металла заглушили выстрелы взрывных болтов, отделяющих фюзеляж от крыльев с их смертоносным грузом топлива. Крылья разлетелись, вставая на дыбы, одно взорвалось фонтаном огня и черного дыма. Фюзеляж еще с полмили скользил вперед, словно копье, брошенное на поверхность замерзшего озера, гася кинетическую энергию в снопах искр раскаленного металла, затем нехотя остановился. Наступил миг полной тишины. Все оцепенели. Над аэродромом завыли сирены, и Гаррод тяжело сполз на сиденье. В глазах у него маячило лицо юноши из красного «стилета» - ошеломленное, обвиняющее. Гаррод притянул жену к себе.
– Это сделал я, - сказал он безучастным голосом.
– Я уничтожил самолет.

«Компьютерное бюро» Лейграфа занимало несколько маленьких помещений в старом деловом районе Портстона. Гаррод вошел в приемную, приблизился к восседавшей за столом строгой серолицей женщине и протянул ей свою карточку.
– Я бы хотел повидать мистера Лейграфа. Секретарша виновато улыбнулась.
– Прошу прощения, но у мистера Лейграфа идет совещание, и если вам не назначено… Гаррод тоже улыбнулся и посмотрел на часы.
– Сейчас ровно одна минута пятого, верно?
– Ммм… Да.
– Значит, Карл Лейграф сейчас один в кабинете и блаженствует над своим первым коктейлем. Пьет он слабенький виски с содовой, набив стакан льдом, и я не прочь составить ему компанию. Пожалуйста, сообщите обо мне. Женщина поколебалась и включила селектор. Через несколько секунд из внутренней двери с запотевшим бокалом в руке вышел Лейграф - стройный, небрежно одетый, преждевременно полысевший мужчина с серьезными серыми глазами.
– Заходите, Эл. Вы подоспели в самый раз.
– Знаю.
– Гаррод вошел в отсвечивающий серебром кабинет, где видное место занимали модели сложных геометрических фигур из проволоки.
– Выпить не откажусь. Моя машина испустила дух в двух кварталах отсюда. Пришлось ее бросить и идти пешком. Вы не разбираетесь в турбодвигателях?
– Нет. Но опишите мне симптомы, и я попробую что-нибудь придумать. Гаррод покачал головой. Его всегда восхищала готовность Лейграфа заинтересоваться любой темой и принять участие в ее обсуждении.
– Я пришел не ради этого.
– Вот как? Вам водку с тоником?
– Спасибо, только послабее. Лейграф наполнил бокал и отнес его к столику, где сел Гаррод.
– Все еще беспокоитесь из-за «стилетов»? Гаррод кивнул и не спеша пригубил.
– У меня есть для вас новые данные.
– А именно?
– Полагаю, вы слышали о катастрофе «Авроры» два дня назад?
– Слышал! Только об этом и трубят! Жена купила в прошлом году по моему совету новый выпуск акций ЮЭК и теперь… - Лей-граф поднес бокал к губам.
– Какие данные?
– На «Авроре» стоял термогард.
– Я знаю о вашем контракте, Эл, но самолет наверняка летал не один месяц.
– Да, однако не с моими стеклами. Программу испытательных полетов на малых скоростях гнали с обычными.
– Гаррод заглянул в бокал: от дробленого льда спускались крохотные струйки холодной жидкости.
– Во вторник «Аврора» первый раз полетела с термогардом.
– Совпадение!
– фыркнул Лейграф.
– Зачем вы себя мучаете?
– Это вы пришли ко мне, Карл. Помните?
– Но сам же предупредил, что это дикая флуктуация чисел. При анализе такого сложного комплекса, как движение городского транспорта, непременно столкнешься с самыми невероятными статистическими причудами… - По пути на аэродром в нас с Эстер едва не врезался «стилет», делавший левый поворот.
– Вы портите мне лучшее время дня!
– в сердцах воскликнул Лейграф, отодвигая бокал.
– Отвлекитесь на минуту. Ну как новый тип ветрового стекла способен вызывать аварии? Бога ради, Эл, разве это возможно? Гаррод пожал плечами.
– Я вырастил необычный вид кристалла, прочнее любого известного стекла. Он даже прозрачным не должен был быть, потому что отражает энергию практически на всех длинах волн, кроме видимого спектра. Так я запатентовал лучший в мире материал для ветровых стекол… Но, положим, он пропускает какое-то иное излучение? Даже усиливает или фокусирует? Неизвестное нам?
– Излучение, которое превращает хороших пилотов и водителей в плохих?
– Лейграф схватил бокал и осушил его одним глотком - А волосы по всему лицу от него не отрастают? Или вот такие зубы?
– Он поднес ко рту кулак и растопырил пальцы. Гаррод рассмеялся.
– Я и сам понимаю, что это звучит дико. Но попробуем взглянуть с другой стороны. Мне доводилось читать о дороге во Франции, где происходили частые аварии. Никто не понимал почему - прямое широкое шоссе, окаймленное тополями. Потом выяснилось, что деревья располагались на таком расстоянии друг от друга, что при движении с максимальной разрешенной скоростью солнце било в глаза водителя с частотой десять раз в секунду.
– При чем тут… - недоуменно начал Лейграф.
– Ага, кажется, понял. Альфа-ритм мозга. Гипноз.
– Да. А эпилепсия? Вы знаете, что эпилептику нельзя смотреть телевизор, у которого медленно плывет картинка? Лейграф покачал головой.
– Совсем разные явления, Эл.
– Не уверен. Что, если термогард генерирует? Производит некий пульсирующий эффект?
– Это не объясняет значения поворотов. Анализ аварий со «стилетами», проведенный моей компанией, показывает, что практически все они происходили во время левых поворотов. Мое мнение - виновато рулевое управление.
– Нет, - твердо сказал Гаррод.
– Это уже доказано.
– Разумеется, в момент катастрофы «Аврора» поворачивала… - Серые глаза Лейграфа слегка расширились: - ведь можно сказать, что при посадке самолет поворачивает в вертикальной плоскости?
– Да. Это называется выравниванием. Только Ренфрю не успел выровнять. Он практически вогнал самолет прямо в землю. Лейграф вскочил на ноги.
– Он повернул слишком поздно! И в том же беда водителей «стилетов». Они недооценивают время, которое требуется для пересечения противоположной полосы движения. Вот оно, Эл. Сердце Гаррода тяжело осело.
– Что - оно?
– Общий фактор.
– Но куда он нас приводит?
– Никуда. Подтверждает ваши новые сведения, только и всего. Но я начинаю склоняться к мысли, что термогард действительно как-то влияет на пропускаемый свет… Предположим, изменяет длину волны обычного света и делает его опасным. Больной водитель или пилот… Гаррод покачал головой.
– В таком случае менялся бы видимый через стекло цвет. К ветровым стеклам предъявляют много разных требований… - Но что-то же замедляет реакцию водителей!
– сказал Лей-граф.
– Послушайте, Эл, мы имеем дело с двумя факторами. Сам свет - фактор неизменный и человеческий… - Стоп! Не говорите ничего!
– Гарроду показалось, что пол под ним угрожающе накренился, и он стиснул подлокотники кресла. По лбу, по щекам пробежали холодные мурашки. И столь глубока была пропасть между логикой и пришедшей ему в голову мыслью, что он даже не смог сразу облечь ее в слова. Через два часа, после мучительной поездки в бурлящем потоке транспорта, двое мужчин вошли в здание кремового цвета - исследовательский и административный центр компании «Гаррод транспэренсис». Стоял изумительный октябрьский вечер, теплый нежный воздух навевал тоску по прошлому. С автостоянки виднелся теннисный корт, окруженный деревьями, где белые фигурки доигрывали, быть может, последнюю партию сезона.
– Вот чем мне следовало бы заниматься, - горько посетовал Лейграф, подойдя к главному входу.
– Ну объясните, наконец, зачем вы меня сюда притащили?
– Потерпите.
– Гаррод словно со стороны чувствовал свою осторожность, осторожность человека, не уверенного в твердости почвы под ногами.
– Боюсь каким-то образом заранее вас настроить. Я кое-что вам покажу, а вы мне скажете, что это значит. Они вошли в здание и поднялись на лифте на третий этаж, где находился кабинет Гаррода. Помещения казались вымершими, но в коридоре их встретил коренастый мужчина с отвертками вместо авторучек в нагрудном кармане.
– Привет, Вине, - сказал Гаррод.
– Вам передалч мою просьбу? Вине кивнул.
– Да, но я ничего не понял. Вам в самом деле нужна подставка с двумя лампами? И ротационный переключатель?
– Именно.
– Гаррод хлопнул Винса по плечу, словно извиняясь за тайну, и вошел в кабинет, где рядом с большим неприбран-ным столом стоял кульман. Лейграф указал на доску, занимавшую целиком одну стену.
– Вы действительно ею пользуетесь? Я думал, что их можно увидеть только в старых фильмах Уильяма Холдена.
– Мне так легче сосредоточиться. Когда задача на доске, я могу работать, что бы ни творилось вокруг. Гаррод говорил медленно, рассматривая импровизированное оборудование на столе. На маленькой фанерной подставке были установлены две лампы и ротационный переключатель с регулировкой скорости, соединенные изолированным проводом. «Наступит день, - безучастно подумал Гаррод, - когда лучшие научные музеи мира будут драться за эту кустарщину». Он включил схему в сеть, лампы замигали, после чего он отрегулировал переключатель таким образом, что секунду лампы горели, секунду гасли.
– Как на Таймс-сквер, - насмешливо фыркнул Лейграф. Гаррод взял его за руку и подвел к столу.
– Посмотрите внимательно: две лампы и переключатель, включенные последовательно.
– У нас в Калифорнийском технологическом в компьютерном курсе такого не было. Но суть, кажется, я улавливаю. Полагаю, мой мозг в состоянии постичь представленное хитросплетение передовой техники.
– Я просто хотел убедиться, что вы понимаете… - Ради бога, Эл!
– Терпение Лейграфа начало истощаться.
– Что тут понимать?!
– Смотрите.
– Гаррод открыл шкафчик и достал кусок на вид обычного, хотя и довольно толстого стекла.
– Термогард. Гаррод поднес его к столу со схемой и поставил вертикально - перед одной из ламп.
– Ну, как там себя ведут лампы?
– не глядя, спросил он.
– А как они могут себя вести, Эл? Вы ничего… О боже!
– Вот именно. Гаррод наклонился и посмотрел на лампочки сбоку, примерно под тем же углом зрения, что и Лейграф. Лампочка за стеклом все так же вспыхивала с интервалом в одну секунду, но несинхронно с другой. Гаррод убрал стекло, и лампы стали вспыхивать одновременно. Снова поставил - появился разнобой.
– Я бы не поверил, - произнес Лейграф. Гаррод кивнул. Помните, я говорил, что термогард не должен был быть прозрачным? Очевидно, свет проходит сквозь него с трудом - с таким трудом, что на сантиметр пути требуется чуть ли не секунда. Вот почему у водителей «стилетов» столько аварий, вот почему пилот практически вогнал «Аврору» в землю. Они сбились с шага времени, Карл. Они видели мир таким, каким он был секунду назад! Но почему же эффект особенно проявляется при поворотах?
– Он сказывается и в иных обстоятельствах, вызывая неправильную оценку дистанции и, вероятно, слабые столкновения машин, едущих в одном направлении. Но в этих случаях относительная скорость мала, оттого и повреждения незначительны. Только когда водитель пересекает полосу встречного движения - а просто удивительно, как тонко мы чувствуем доли секунды при таких поворотах, Карл, - относительная скорость достаточно высока, и в результате - авария.
– А повороты направо?
– Их обычно делают медленнее, да и перекресток не летит навстречу со скоростью шестьдесят миль в час. Кроме того, водитель посматривает и в боковое стекло, и машинально компенсирует погрешность. А при пересечении встречной полосы его внимание целиком сосредоточено на приближающихся машинах - через ветровое стекло, - и он получает ложную информацию. Лейграф потер подбородок.
– Вероятно, все это относится и к авиации?
– Да. В полете по прямой задержка сказываться не будет.
– И не забудьте, что «Аврора» находилась на небе одна, - но поворот усиливает проявление эффекта.
– Каким образом?
– Простая тригонометрия. Если за сто миль до горного пика пилот изменит курс хотя бы на два градуса, то пик останется в стороне на расстоянии… Ну, Карл, вы же математик.
– Э… Трех или четырех миль.
– Таким образом, пилот может очень точно судить о степени маневренности самолета. И разумеется, при посадке, всего в нескольких футах от земли и все еще на скорости двести миль в час… Лейграф задумался.
– Знаете, если удастся усилить эффект, у вас в руках окажется нечто фантастическое.
– Как раз это я и собираюсь выяснить, - ответил Гаррод.
– И этим ты занимался все последние недели?
– Эстер с недоверием смотрела на прозрачную прямоугольную пластинку, закрывавшую правую руку мужа.
– Обыкновенное стекло.
– Так только кажется.
– Гаррод испытывал детское удовольствие, оттягивая момент торжества.
– Это… Медленное стекло. Он пытался прочесть выражение ее холодного, словно из камня высеченного лица, отказываясь признавать в нем неприязнь.
– Медленное стекло… Хотела бы я понять, что с тобой случилось, Элбан. По телефону ты заявил, что принесешь кусок стекла в два миллиона миль толщиной.
– Он и есть в два миллиона миль толщиной - по крайней мере, для луча света, - Гаррод понимал, что выбрал неверный подход, но понятия не имел, как исправить положение.
– Иными словами, толщина этого куска стекла почти одиннадцать световых секунд. Губы Эстер беззвучно задвигались. Она отвернулась к окну, за которым будто факел горело в закатном сиянии солнца одинокое буковое дерево.
– Смотри, Эстер, - напряженно проговорил Гаррод. Он перехватил пластинку стекла левой рукой и быстро отвел правую. Эстер простелила за движением и вскрикнула, увидев еще одну руку за стеклом.
– Прости, - виновато произнес Гаррод.
– Глупый поступок. Я забыл, каково это увидеть в первый раз. Эстер не сводила глаз со стекла, пока рука, живущая своей жизнью, не исчезла, скользнув вбок.
– Что ты сделал?
– Ничего, дорогая. Просто держал руку за стеклом, пока не возникло ее изображение, то есть пока отраженный свет не прошел сквозь стекло. Это особый вид стекла, свет идет сквозь него одиннадцать секунд, так что изображение было видно еще одиннадцать секунд после того, как я убрал руку. Здесь нет ничего сверхъестественного. Эстер покачала головой.
– Мне это не нравится. Гаррод почувствовал, как в нем зарождается отчаяние.
– Эстер, ты будешь первой в истории человечества женщиной, увидевшей свое лицо таким, какое оно на самом деле. Посмотри в стекло. Он поднес к ней прямоугольную прозрачную пластинку.
– Что за глупость… Я пользуюсь зеркалом… - Это не глупость - смотри. Ни одна женщина не видела по-настоящему своего лица, потому что зеркало меняет стороны местами. Если у тебя родинка на левой щеке, то у отражения в зеркале родника на правой щеке. Но медленное стекло… Гаррод повернул пластинку, и Эстер увидела свое лицо. Изображение, беззвучно шевеля губами, держалось одиннадцать секунд, пока свет проходил сквозь кристаллическую структуру материала, - и исчезло. Гаррод молча ждал. Эстер усмехнулась. Это должно меня поразить?
– Честно говоря - да.
– Увы, мне жаль, Элбан… Она отошла к окну и устремила взгляд на расстилающуюся за ним зелень. Глядя на ее силуэт, Гаррод видел, как беспомощно повисли ее чуть согнутые в локтях руки. Из антропологии он помнил, что такое положение рук естественно для женщин. Но в его воображении фигурка Эстер казалась напряженной, готовой насаждать свою волю. Гаррод почувствовал, как внутри разгорается холодное пламя ярости.
– Тебе жаль, - резко повторил он.
– Что ж, мне тоже жаль. Жаль, что ты не в состоянии понять значения этого материала для нас и для всего остального мира. Эстер повернулась к нему лицом.
– Я не хотела говорить об этом сейчас, когда мы оба устали, но раз уж ты начал… - Продолжай.
– Маусон, из финансового отдела, сказал мне на прошлой неделе, что ты намерен истратить больше миллиона на исследования своего… медленного стекла.
– Она печально улыбнулась.
– Тебе, разумеется, ясно, что об этом даже думать нелепо.
– Не понимаю почему.
– Не понимаю почему… - презрительно повторила Эстер.
– Такие деньги на детские забавы?!
– Мне в самом деле жаль тебя, Эстер.
– Не жалей.
– Ее голос набрал силу. Она приготовилась выложить на стол козырную карту, которую за два года супружества часто держала в руках, но ни разу не пускала в ход.
– Боюсь, что я просто не могу позволить тебе такое беззаботное отношение к деньгам отца. Гаррод глубоко вздохнул. Он давно страшился этого момента, но теперь, перед тем как разыграть маленькую сценку, чувствовал лишь странный подъем.
– Ты не беседовала с Маусоном в последние два дня?
– Нет.
– Я делаю ему выговор от твоего имени - из него плохой шпион. Эстер кинула на мужа настороженный взгляд.
– О чем ты?
– Маусон обязан был донести тебе, что на этой неделе я продал ' несколько второстепенных патентов на термогард. Это делалось втайне, разумеется, но ему следовало пронюхать.
– Всего лишь? Послушай, Элбан, то, что ты наконец сумел заработать несколько долларов, вовсе не означает… - Пять миллионов, - приятно улыбаясь, сказал Гаррод.
– Что?
– Лицо Эстер побелело.
– Пять миллионов. Сегодня утром я расплатился с твоим отцом.
– Эстер открыла рот, и каким-то уголком сознания Гаррод отметил, что это выражение предельного, откровенного изумления делало ее куда красивее, чем при любых других обстоятельствах на его памяти.
– Он был поражен не меньше тебя.
– Не удивительно.
– Эстер, всегда быстро ориентирующаяся, немедленно изменила тактику.
– Я не понимаю, как ты ухитрился выжать пять миллионов из материала для ветровых стекол, который не годится для ветровых стекол, но так или иначе трамплином тебе послужили деньги отца. Не забывай, он ссудил тебя без обеспечения, под минимальный процент. Порядочный человек дал бы ему возможность… - Войти в дело? Извини, Эстер, термогард принадлежит мне. Только мне.
– Ты ничего не добьешься, - пообещала она.
– Ты потеряешь все до последнего гроша.
– Полагаешь? Гаррод приблизился к окну, поднял прозрачную пластинку, а затем быстро отошел в самый темный угол комнаты. Когда он повернулся лицом к жене, Эстер сделала шаг назад и прикрыла глаза. Ослепительное в красно-золотом великолепии в руке Гар-рода сияло заходящее солнце. Отсвет первый. Свет Былого.1 Деревня осталась позади, и вскоре крутые петли шоссе привели нас в край медленного стекла. Мне ни разу не приходилось бывать на таких фермах, и вначале они показались мне жутковатыми, а воображение и обстоятельства еще усиливали это впечатление. Турбодвигатель нашей машины работал ровно и бесшумно, не нарушая безмолвия сыроватого воздуха, и мы неслись по серпантину шоссе среди сверхъестественной тишины. Справа, по горным склонам, обрамлявшим удивительно красивую долину, в темной зелени могучих сосен, вбирая свет, стояли огромные рамы с листами медленного стекла. Лучи вечернего солнца порою вспыхивали на растяжках, и казалось, будто там кто-то ходит. Но на самом деле вокруг было полное безлюдье. Ряды этих окон годами стояли на склонах над долиной, и люди приходили протирать их только изредка в глухие часы ночи, когда ненасытное стекло не могло запечатлеть их присутствия. Зрелище было завораживающее, но ни я, ни Селина ничего о нем не сказали. Мне кажется, мы ненавидели друг друга с таким неистовством, что не хотелось портить новые впечатления, бросая их в водоворот наших эмоций. Я все острее ощущал, что мы напрасно затеяли эту поездку. Прежде я полагал, что нам достаточно будет немного отдохнуть, и все встанет на свое место. И вот мы отправились путешествовать. Но ведь в положении Селины это ничего не меняло, и (что было еще хуже) беременность продолжала нервировать ее. Пытаясь найти оправдание тому, что ее состояние так вывело нас из равновесия, мы говорили все, что обычно говорят в таких случаях: нам, конечно, очень хочется иметь детей, но только позже, в более подходящее время. Ведь Селина из-за этого должна была оставить хорошо оплачиваемую работу, а вместе с ее заработком мы лишались и нового дома, который совсем было со-брались купить, - приобрести его на то, что я получал за свои стихи, было, разумеется, невозможно. Однако в действительности наше раздражение объяснялось тем, что нам против воли пришлось осознать следующую неприятную истину: тот, кто говорит, что хочет иметь детей, но только позже, на самом деле совсем не хочет ими обзаводиться - ни теперь, ни после. И нас бесило сознание, что мы попали в извечную биологическую ловушку, хотя всегда считали себя особенно неповторимыми. Шоссе продолжало петлять по южным склонам Бенкрейчена, и время от времени впереди на мгновение открывались далекие серые просторы Атлантического океана. Я притормозил, чтобы спокойно полюбоваться этой картиной, и тут увидел прибитую к столбу доску. Надпись на ней гласила: «Медленное стекло. Качество высокое, цены низкие. Дж. Р. Хейген». Подчинившись внезапному побуждению, я остановил машину у обочины. Жесткие стебли травы царапнули по дверце, и я сердито поморщился.
– Почему ты остановился?
– спросила Селина, удивленно повернув ко мне лицо, обрамленное платиновыми волосами.
– Погляди на это объявление. Давай сходим туда и посмотрим. Вряд ли в такой глуши за стекло просят слишком дорого. Селина возразила насмешливо и зло, но меня так захватила эта мысль, что я не стал слушать. У меня было нелепое ощущение, что нам нужно сделать что-то безрассудное и неожиданное. И тогда все утрясется само собой.
– Пошли, - сказал я.
– Нам полезно размять ноги. Мы слишком долго сидели в машине. Селина так пожала плечами, что у меня на душе сразу стало скверно, и вышла из машины. Мы начали подниматься по крутой тропе, по вырезанным в склоне ступенькам, которые были укреплены колышками. Некоторое время тропа вилась между деревьями, а потом мы увидели одноэтажный каменный домик. Позади него стояли высокие рамы с медленным стеклом, повернутые к великолепному отрогу, отражающемуся в водах Лох-Линна. Почти все стекла были абсолютно прозрачны, но некоторые казались панелями отполированного черного дерева. Когда мы вошли в аккуратно вымощенный двор, нам помахал рукой высокий пожилой мужчина в сером комбинезоне. Он сидел на низкой изгороди, курил трубку и смотрел на дом. Там у окна стояла молодая женщина в оранжевом платье, держа на руках маленького мальчика. Но она тут же равнодушно повернулась я скрылась в глубине комнаты.
– Мистер Хейген?
– спросил я, когда мужчина слез с изгороди.
– Он самый. Интересуетесь стеклом? Тогда лучше места вам не найти.
– Хейген говорил деловито, с интонациями и легким акцентом шотландского горца. У него было невозмутимо унылое лицо, какие часто встречаются у пожилых землекопов и философов.
– Да, - сказал я.
– Мы путешествуем и прочли ваше объявление. Селина, хотя обычно она легко заговаривает с незнакомыми людьми, ничего не сказала. Она смотрела на окно, теперь пустое, с легким недоумением - во всяком случае, так мне показалось.
– Вы ведь из Лондона? Ну, как я сказал, лучшего места вы выбрать не могли, да и времени тоже. Сезон еще не начался, и нас с женой в это время года мало кто навещает. Я рассмеялся.
– То есть мы сможем купить небольшое стекло, не заложив последнюю рубашку?
– Ну вот!
– сказал Хейген с виноватой улыбкой.
– Опять Я сам все испортил! Роза, то есть моя жена, говорит, что я никогда не научусь торговать. Но все-таки садитесь и потолкуем, - он указал на изгородь, а потом с сомнением поглядел на отглаженную юбку Селины и добавил: - погодите, я сейчас принесу коврик. Хейген, прихрамывая, вошел в дом и закрыл за собой дверь.
– Может быть, нам незачем было забираться сюда, - шепнул я Селине, - но ты все-таки могла бы держаться с ним полюбезнее. По-моему, мы можем рассчитывать на выгодную покупку.
– Держи карман шире, - ответила она с нарочитой вульгарностью.
– Даже ты мог бы заметить, в каком доисторическом платье расхаживает его жена. Он не станет благодетельствовать незнакомых людей.
– А это была его жена?
– Конечно, это была его жена.
– Ну-ну, - сказал я с удивлением.
– Только ты все равно постарайся быть вежливой. Не ставь меня в глупое положение. Селина презрительно фыркнула. Но когда Хейген вышел из Дома, она очаровательно улыбнулась, и меня немого отпустило. Странная вещь - мужчина может любить женщину и в то же время от души желать, чтобы она попала под поезд. Хейген расстелил плед на изгороди, и мы сели, чувствуя себя несколько неловко в этой классической сельской позе. Далеко внизу, за рамами с бессонным медленным стеклом, неторопливый пароходик чертил белую полосу по зеркалу озера. Буйный горный воздух словно сам рвался в наши легкие, перенасыщая их кислородом.
– Кое-кто из тех, кто растит здесь стекло, - начал Хейген, - расписывает приезжим, вроде вас, до чего красива осень в этой части Аргайла. Или там весна, или зима. А я обхожусь без того - ведь любой дурак знает, что место, которое летом некрасиво, никогда не бывает красивым. Как, по-вашему? Я послушно кивнул.
– Вы просто хорошенько поглядите на озеро, мистер… - Гарленд.
– …Гарленд. Вот что вы купите, если вы купите мое стекло. И красивее, чем сейчас, оно не бывает. Стекло в полной фазе, толщина не меньше десяти лет, и полуметровое окно обойдется вам в двести фунтов.
– Двести фунтов!
– Селина была возмущена.
– Даже в магазине пейзажных окон на Бонд-стрит стекла не стоят так дорого. Хейген улыбнулся терпеливой улыбкой, а затем внимательно посмотрел на меня, проверяя, достаточно ли я разбираюсь в медленном стекле, чтобы в полной мере оценить его слова. Сумма, которую он назвал, была гораздо больше, чем я ожидал, но ведь речь шла о десятилетнем стекле! Дешевое стекло в магазинчиках вроде «Панорамплекса» или «Стекландшафта» - это самое обычное по-луторасантиметровое стекло с накладной пластинкой медленного стекла, которой хватает на год, а то и всего на десять месяцев.
– Ты не поняла, дорогая, - сказал я, уже твердо решив купить.
– Это стекло сохранится десять лет, и оно в полной фазе.
– Но ведь «в фазе» значит только, что оно соответствует данному времени? Хейген снова улыбнулся ей, понимая, что меня ему убеждать больше незачем.
– Только! Простите, миссис Гарленд, но вы, по-видимому, не отдаете себе отчета, какая чудесная, в буквальном смысле слова чудесная, точность нужна для создания стекла в полной фазе. Когда я говорю, что стекло имеет толщину в десять лет, это означает, что свету требуется десять лет, чтобы пройти сквозь него. Другими словами, каждое из этих стекол имеет толщину в десять световых лет, а это вдвое больше расстояния до ближайшей звезды. Вот почему отклонение в реальной толщине на одну миллионную долю сантиметра приводит… Он вдруг замолчал, глядя в сторону дома. Я отвернулся от озера и снова увидел в окне молодую женщину. В глазах Хейгена я заметил жадную тоску, которая смутила меня и одновременно убедила, что Селина ошиблась. Насколько мне известно, мужья никогда так не смотрят на жен - во всяком случае, на своих собственных. Молодая женщина оставалась у окна лишь несколько секунд, а затем теплое оранжевое пятно исчезло в глубине комнаты. Внезапно у меня, не знаю почему, возникло совершенно четкое ошу-щение, что она слепа. По-видимому, мы с Селиной случайно стали свидетелями эмоциональной ситуации, столь же напряженной, как наша собственная.
– Извините, - сказал Хейген, - мне показалось, что Роза меня зовет. Так на чем я остановился, миссис Гарленд? Десять световых лет, сжатые в половину сантиметра, неминуемо… Я перестал слушать, отчасти потому, что твердо решил купить, стекло, а отчасти потому, что уже много раз слышал объяснения свойств медленного стекла - и все равно никак не мог понять принципа. Один знакомый физик как-то посоветовал мне для наглядности представить себе лист медленного стекла как голограмму, которой для воссоздания визуальной информации не требуется лазерного луча и в которой каждый фотон обычного света проходит сквозь спиральную трубку, лежащую вне радиуса захвата любого из атомов стекла. Эта, на мой взгляд, жемчужина неудобо-понимаемости не только ничего мне не объяснила, но еще сильнее убедила в том, что человеку, столь мало склонному к технике, как я, следует интересоваться не причинами, а лишь результатами. Наиболее же важный результат, на взгляд среднего человека, заключался в том, что свету, чтобы пройти сквозь лист медленного стекла, требовался большой срок. Новые листы были всегда угольно-черными, потому что ни единый луч света еще не прошел сквозь них. Но когда такое стекло ставили, например, возле лесного озера, это озеро в нем появлялось. И если затем стекло вставлялось в окно городской квартиры где-нибудь в промышленном районе, то в течение года из этого окна словно открывался вид на лесное озеро. И это была не просто реалистичная, но неподвижная картина - нет, по воде, блестя на солнце, бежала рябь, животньк бесшумно приходили на водопой, по небу пролетали птицы, ноч! сменяла день, одно время года сменяло другое. А через год красота задержанная в субатомных каналах, исчерпывалась, и в раме возникала знакомая серая улица. Коммерческий успех медленного стекла объяснялся не только его новизной, но и тем, что оно создавало полную эмоциональную иллюзию, будто все это принадлежит тебе. Ведь владелец ухоженных садов и вековых парков не занимается тем, что ползает по своей земле, щупая и нюхая ее. Он воспринимает землю как определенное сочетание световых лучей. С изобретением медленного стекла появилась возможность переносить эти сочетания в угольные шахты, подводные лодки, тюремные камеры. Несколько раз я пытался выразить в стихах свое восприятие этого волшебного кристалла, но для меня эта тема исполнена такой глубочайшей поэзии, что, как ни парадоксально, воплотить ее в стихи невозможно. Во всяком случае, мне это не по силам. К тому же все лучшие песни и стихотворения об этом уже написаны людьми, которые умерли задолго до изобретения медленного стекла. Например, ведь не мог же я превзойти Мура с его

Когда, не зная сна, лежу В плену безмолвия ночного Я счастье давнее бужу, И мне сияет свет былого Потребовалось всего несколько лет, чтобы медленное стекло из технической диковинки превратилось в товар широкого потребления. И к большому удивлению поэтов - то есть тех из нас, кто верит, что красота живет, хоть розы увядают, - став товаром, медленное стекло приобрело все свойства товара. Появились хорошие стекландшафты, которые стоили очень дорого, и стекланд-шафты похуже, которые стоили много дешевле. Цена в первую очередь определялась толщиной, измеряемой годами, но значительную роль при ее установлении играла и реальная толщина, или фаза. Даже самое сложное и новейшее оборудование не могло обеспечить постоянного достижения точно заданной толщины. Грубое расхождение означало, что лист стекла, рассчитанный на пятилетнюю толщину, на самом деле получал толщину в пять лет с половиной, так что свет, попадавший в стекло летом, покидал его зимой. Не столь грубая ошибка могла привести к тому, что полуденное солнечное сияние загоралось в стекле в полночь. В таких несоответствиях была своя прелесть. Многим из тех, кто работает по ночам, например, нравилось существовать в своем собственном времени, но, как правило, стекландшафты, которые точнее соответствовали реальному времени, стоили дороже. Хейген замолчал, так и не убедив Селину. Она чуть заметно покачала головой, и я понял, что он не нашел к ней правильного; подхода. Внезапно платиновый шлем ее волос всколыхнулся от удара холодного ветра, и с почти безоблачного неба на нас обрушились крупные прозрачные капли дождя.
– Я оставлю вам чек, - сказал я резко, и зеленые глаза Селины сердито сфокусировались на моем лице.
– Вы сможете переслать стекло мне?
– Переслать-то нетрудно, - сказал Хейген, соскользнув с изгороди.
– Но, может, вам будет приятнее взять его с собой?
– Да, конечно, если это не доставит вам хлопот, - я был пристыжен его безоговорочной готовностью принять мой чек.
– Я пойду выну для вас лист. Подождите здесь. Я сейчас, Вот только вставлю его в раму для перевозки. Хейген зашагал вниз по склону к цепочке окон - в некоторых из них виднелось озеро, залитое солнцем, в других над озером клубился туман, а два-три были совершенно черными. Селина стянула у горла воротник блузки.
– Он мог хотя бы пригласить нас в дом! Уж если к нему завернул идиот, он мог быть и полюбезнее. Я пропустил эту шпильку мимо ушей и начал заполнять чек. Огромная капля упала мне на палец, и брызги разлетелись по розовой бумаге.
– Ну ладно, - сказал я.
– Постоим на крыльце, пока он не вернется. «Крыса, - думал я, чувствуя, что все получилось совсем не так.
– Да, конечно, я был идиотом, раз женился на тебе… Призовым идиотом, идиотом из идиотов… А теперь, когда ты носишь в себе частицу меня, мне уже никогда, никогда, никогда не вырваться». Чувствуя, как внутри меня все сжимается, я бежал рядом с Селиной к домику. Чистенькая комнатка за окном, где топился камин, была пуста, но на полу валялись в беспорядке детские игрушки. Кубики с буквами и маленькая тачка цвета очищенной моркови. Пока я смотрел, в комнату вбежал мальчик и принялся ногами расшвыривать кубики. Нас он не заметил. Несколько секунд спустя в комнату вошла молодая женщина и подхватила мальчика на руки, весело смеясь. Она, как и раньше, подошла к окну. Я смущенно улыбнулся, но ни она, ни мальчик не ответили на мою улыбку. У меня по коже пробежали мурашки. Неужели они оба слепы? Я тихонько попятился. Селина вскрикнула. Я обернулся к ней.
– Коврик!
– сказала она.
– Он намокнет. Перебежав двор под дождем, она сдернула с изгороди рыжеватый плед и побежала назад, прямо к двери дома. Что-то конвульсивно всколыхнулось у меня в подсознании.
– Селина!
– закричал я.
– Не входи туда! Но я опоздал. Она распахнула деревянную дверь, заглянула внутрь и остановилась, прижав ладонь ко рту. Я подошел к ней и взял плед из ее безвольно разжавшихся пальцев. Закрывая дверь, я обвел взглядом внутренность домика. Чистенькая комната, в которой я только что видел женщину с ребенком, была заставлена колченогой мебелью, завалена старыми газетами, рваной одеждой, грязной посудой. В комнате стояла сырая вонь, и в ней никого не было. Единственный предмет, который я узнал, была маленькая тачка - сломанная, с облупившейся краской. Я закрыл дверь на щеколду и приказал себе забыть то, что я видел. Некоторые мужчины содержат дом в порядке и когда живут одни. Другие этого не умеют. Лицо Селины было белым как полотно.
– Я не понимаю… Не понимаю… - Медленное стекло, но двустороннее, - сказал я мягко.
– Свет проходит через него и в дом и из дома.
– Ты думаешь?..
– Не знаю. Нас это не касается. А теперь возьми себя в руки. Вон идет Хейген со стеклом.
– Судорога ненависти, сжимавшая мои внутренности, вдруг исчезла. Хейген вошел во двор, держа под мышкой прямоугольную раму, запакованную в клеенку. Я протянул ему чек, но он глядел на Селину. Он, по-видимому, сразу понял, что наши бесчувственные пальцы рылись в его душе. Селина отвела взгляд. Она стала вдруг старой и некрасивой и упрямо всматривалась в горизонт.
– Позвольте взять у вас коврик, мистер Гарленд, - сказал наконец Хейген.
– Вы напрасно затруднялись.
– Ничего. Вот чек.
– Благодарю вас.
– Он все еще смотрел на Селину со странным выражением мольбы.
– Спасибо за покупку.
– Спасибо вам, - ответил я такой же стереотипной фразой. Я взял тяжелую раму и повел Селину к тропе, по которой нам предстояло спуститься на шоссе. Когда мы добрались до первой смоченной дождем и скользкой ступеньки, Хейген окликнул меня: - Мистер Гарленд! Я неохотно оглянулся.
– Я ни в чем не виноват, - сказал он ровным голосом.
– Их обоих сшиб грузовик на шоссе шесть лет назад. Шофер был пьян. Моему сыну только исполнилось семь. Я имею право сохранить что-то. Я молча кивнул и начал спускаться по лестнице, крепко обнимая жену, радуясь ощущению ее руки у меня на плече. Перед поворотом я оглянулся и за струями дождя заметил, что Хейген, ссутулившись, сидит на изгороди там, где мы увидели его, когда вошли во двор. Он смотрел в сторону дома, но я не мог различить, виднеется ли кто-нибудь в окне.