Чтение онлайн

Мир рухнул. «Я Вас совсем не люблю». «Совсем». «Не люблю». «Не люблю». «Совсем».

А чего он ожидал? Конечно, она его совсем не любит. И он об этом прекрасно осведомлен. И он ее не любит. Но речь и не шла о любви. Вопрос чисто коммерческий: она оказывает ему услуги определенного свойства, он оплачивает их. И все. Причем здесь любовь? Но дело в том, что для нее это не просто услуги определенного свойства, это особые отношения, которые строятся исключительно на любви. А если ее нет, то не должно быть и отношений. Она с ее непрошибаемой провинциальностью просто иначе смотрит на этот вопрос. Любовь здесь не причем. Или причем? И почему он решил, что он ее не любит? Он ее любит. Это стало ему совершенно ясно только сейчас. Он любит ее. Такой, какая она есть, с ее наивностью, с ошибками в словах, с ее дремучими представлениями о порядочности и любви. Она стала ему бесконечно дорога. Когда это произошло, почему — невозможно сказать. Но факт, есть факт. Это случилось. И теперь ему надо хорошо подумать, что делать со всем этим и как быть дальше. Эх, не было печали…

Вечером следующего дня, когда в его кабинет зашла Ирина Аркадьевна, Вячеслав Вадимович, выслушав ее, сообщил:

— Приготовьте мне к утру сумку с вещами. Я уезжаю дней на десять в Европу. По делам. В случае необходимости, держите со мной связь по сотовому, по номеру для ограниченного круга лиц. А я, как заведено, сам буду звонить вам домой каждый вечер в двадцать часов, чтобы справиться о состоянии домашних дел.

— Не беспокойтесь, Вячеслав Вадимович. Все будет в порядке. Что вам уложить?

— Как обычно. Сумку оставьте у Сергея. Выезжаю рано утром, мы с вами не увидимся.

— Счастливого пути, Вячеслав Вадимович.

— Спасибо. До свидания.

Никаких дел в Европе у него не было. Он летел в Гамбург. Туда, где особенно ярко кипит ночная жизнь. Он решил пуститься во все тяжкие: в объятия продажных элитных женщин: брюнеток, блондинок, рыжих, лысых, тонких, толстых, разных. Клин вышибают клином. Конечно, не обязательно было лететь так далеко, подобного «добра» хватает и в Москве, но он не хотел, чтобы кто-нибудь где-нибудь случайно увидел его в таком обществе. Это должно остаться его тайной. Да и хотелось убежать сломя голову куда подальше от этих серьезных серых глаз.

Рано утром Сергей отвез его в аэропорт, где вскоре серебристый лайнер взмыл в небо, унося его на своем борту в далекий Гамбург, где он надеялся найти лекарство от своей болезни, еще не зная, что она не излечима.

…………………….

Когда через три дня он, как и каждый вечер перед этим, ровно в двадцать ноль-ноль по московскому времени позвонил Ирине Аркадьевне, чтобы справиться о домашних делах, рядом с ним на широченной кровати лежала очередная красотка. Признаться, он уже слегка сбился со счета этим дамам. Это была то ли седьмая, то ли восьмая. Но то, что уже перевалило за шесть, он знал точно. И что интересно, были они все абсолютно разными и по цвету волос, и по объемам форм, и по темпераменту, и даже по национальности. Одинаковым было только его отношение к ним — полное безразличие и скука. Взять хотя бы эту француженку Амели: бесспорно красива, исключительная фигура, опыт, такт, женственность и даже обаяние — все при ней. Почему же не трогает, не волнует его ее женская прелесть? Черт знает что. Околдовала его, что ли, Алена из Называевска с вечно ободранными коленками и волосами, стянутыми в хвостик резинкой, отрезанной от велосипедной камеры. Где логика, господин Фетисов? Абсолютно алогично.

— Добрый вечер, Ирина Аркадьевна. Как наши дела? — говорил он между тем в трубку, поглаживая по шелковому бедру Амели и думая свои невеселые мысли. Он вполуха слушал про то, какая в Москве погода, про то, что садовник пересадил кусты роз, про уплату налога за дом и земельный участок. И только когда она произнесла словосочетание «Алена Гурьева» он насторожился.

— Извините, Ирина Аркадьевна, я прослушал, что там с Аленой?

— Ничего-ничего. Ей уже гораздо лучше. У нее гнойная ангина. Объелась мороженным. Детский сад, какой то.

— Доктор ее смотрел?

— Да, конечно. Ефим Дмитриевич осмотрел и сказал, что в принципе ничего страшного. Таблетки, полоскания, ингаляции, домашние средства — все исполняется, как положено. Через несколько дней будет в норме. Но прошедшие сутки она пластом лежала, температура под сорок один держалась, никак не могли сбить. Заставила она нас поволноваться. Сейчас получше.

Вячеслав Вадимович убрал руку с бедра Амели и сделал ей знак, чтобы она собиралась. Он вылетит в Москву первым же самолетом. Сейчас же. Немедленно.

…………………

Москва встретила его мелким колючим дождем. Вот и кончилось тепло, от лета не осталось и воспоминаний. Впереди долгая зима. «Зима. Холода. Одинокие дома. Моря, города. Все как будто изо льда…», — вертелась в голове надоевшая песенка. Он вышел из здания аэровокзала в темноту улицы, постоял немного под пронизывающим холодным мокрым ветром, закурил, глянул в сторону выстроившихся в ряд такси и частников, бросил недокуренную сигарету и вернулся опять на вокзал.

— Когда будет ближайший рейс в Омск? — поинтересовался в кассе.

— Через час двадцать минут. Есть свободные места. Вам один билет?

— Да.

И несет его самолет среди ночи в неведомый Омск, чтобы потом он сел там в электричку и доехал до маленького Называевска. Зачем он туда летит, что хочет выяснить — он и сам не знает. Он перестал понимать сам себя в последнее время. Его пугают эти импульсивные необъяснимые поступки, эти непонятные метания. Кажется, что незыблемая почва под ногами стала зыбкой, нет привычной твердыни. Это вселяет неуверенность. Так нельзя. Надо взять себя в руки, а то недолго и загубить дело, которому посвятил всю свою жизнь, недолго потерять себя. В конце концов, такая нелогичность просто говорит о слабости мужчины. А он не слабак и не был им никогда. Он привык быть хозяином положения.

Грязный, убогий, обшарпанный железнодорожный вокзал в незнакомом городе, с заплеванной лестницей и стоптанными щербатыми ступенями. Низкое тяжелое свинцовое, даже скорее железобетонное небо в неуютном рассвете. Город встречал неприветливо. Никакого намека на такси. Дежурная пояснила, что через двадцать минут начнет ходить рейсовый автобус, курсирующий по городу. Люди безропотно разместились на жестких сиденьях в ожидании автобуса, а Вячеслав Вадимович все же решил попытать счастья в поисках частного извозчика. Таковой сразу нашелся — молоденький веснушчатый водитель дремал в битом и ободранном красном «москвиче», наверняка перешедшем своему хозяину по наследству от деда или даже прадеда. Вячеслав Вадимович постучал по стеклу, водитель очнулся, приспустил стекло и неохотно назвал сумму таким тоном, что Вячеслав Вадимович понял, сумма эта по местным меркам несусветная, хотя была она, по его мнению, вполне разумной. Видимо, очень уж не хотелось водителю куда-то ехать в это невеселое серое утро.

— Поехали.

— Поехали, коли так, — вздохнул водитель, включая зажигание.

Мелькают за окном чахлые деревца, жиденькие кустики, голые черная дорога. Через несколько минут, наконец, появляются первые дома города — двух и трехэтажные, деревянные, почерневшие от старости ветхие бараки, за которыми проглядывают деревянные удобства во дворе. Сзади бараков сплошной стеной выстроились разномастные сарайчики и ржавые гаражи. Повесив хвост, бежит большая вислоухая собака неопределенной масти, тощая, как велосипед.

— Куда везти-то?

— В гостиницу. Лучшую.

— А их тут всего две, — усмехнулся водитель, — и обе одна другую стоят. Как говорится, хрен редьки не слаще.

Гостиница и впрямь не поражала ни внешним видом, ни обстановкой, ни сервисом. То есть как раз поражала. Полусонная администраторша с опухшим от сна лицом выдала ему ключи от номера с брелков в виде деревянной груши, посоветовав не пользоваться на всякий случай лифтом.

Он поднялся пешком на верхний, шестой этаж, не без труда открыл ключом свой шестьдесят третий номер. Полированная мебель по моде семидесятых годов прошлого столетия вся заляпана отпечатками пальцев, выцветшие дешевые обои, скрипучий деревянный пол. Занавески на окне изображали старые неопределенного цвета тряпки, влажная постель с жирными черными оттисками печатей на простыне, наволочке и вафельном полотенце, дабы временный здешний житель ненароком не забыл, что все здесь казенное. Контраст с Гамбургским отелем был убийственный. Громоздкий, как гроб, телевизор на допотопной тумбочке, наверняка помнящий первые пятилетки Советского Союза. Самодельные картины — вырезанные из журналов цветные пейзажи вставлены в крышки от конфетных коробок, приспособленные под рамку. Горячая вода, правда, была. Он скинул плащ, швырнул на стул дорожную сумку, наскоро принял душ и как был, голый с полотенцем на бедрах, рухнул на кровать, уткнулся в плоскую, как блин, жесткую подушку, пахнущую затхлостью и мышами, забылся в тяжелом сне. И в этом полубреду, полусне ему все мерещились тени, голоса, чей-то смех, и все мелькал и мелькал силуэт тоненькой девушки в бирюзовом платье.